Какудзо Окакура. Книга чая. Перевод с английского Алишера Акишева

Какузо Окакура
Книга чая

1. Чаша гуманизма

Чай сначала употреблялся как лекарство, позднее его стали употреблять как напиток. В Китае в восемнадцатом веке он вошел в поэзию как одно из изысканных времяпровождений. В пятнадцатом веке Япония облагородила его религией эстетизма – Teasim (чайизм). Чайизм – это культ, основанный на восхищении прекрасным среди убогих фактов ежедневного существования. Он внушает чистоту и гармонию, тайну взаимного милосердия, романтизм социального порядка. Это, в сущности, преклонение перед несовершенным, поскольку является деликатной попыткой сделать возможным что-нибудь в этой невозможной вещи, которую мы знаем как жизнь. Философия Чая не просто эстетизм в принятом значении этого термина, поскольку вместе с этикой и религией он выражает в целом наш взгляд на природу и человека. Это гигиена, так как он усиливает очищение; это экономика, так как показывает, как можно гораздо легче достичь комфорта в простом, нежели в сложном и дорогостоящем; это моральная геометрия, настолько, насколько он определяет наше чувство пропорции в сравнении со вселенной. Он представляет истинный дух восточной демократии, делая всех своих приверженцев аристократами по вкусу.
Долгая изоляция Японии от остального мира, настолько способствующая к самоанализу, была чрезвычайно благоприятной для развития Чайизма. Наш дом и обычаи, традиционные одежда и кухня, фарфор, глазурь, живопись – сама наша литература – все было подвержено этому влиянию. Ни один исследователь японской культуры не мог игнорировать его присутствия. Оно проникло в утонченность благородных будуаров и вошло в обиталище простых людей. Наши крестьяне научились составлять букеты, наши самые убогие рабочие научились приветствовать скалы и воду. В просторечии мы говорим о человеке, в котором «нет чая», когда он невосприимчив к серьезно-комическим интересам личной драмы. Опять же, мы клеймим дикого эстета, который, независимо от мировой трагедии, несдержанно ведет себя весной давая волю эмоциям, как тот, в котором, «слишком много чая».


Непосвященный может в самом деле удивиться, видя много шума из ничего. Какая буря в чашке чая! – скажет он. Но когда мы поймем, как мала в конце концов чаша человеческого удовольствия, как скоро переполняется она слезами, как легко она осушается до капли в нашей неутолимой жажде бесконечности, мы не станем винить себя за то, что так много говорим о чашке чая. Человечество сделало хуже. В преклонении перед Бахусом мы слишком легко принесли себя в жертву; и мы даже видоизменили жестокий образ Марса. Почему бы не посвятить себя королеве Камелий и наслаждаться в теплом потоке симпатии, которая исходит от ее алтаря? В янтарной жидкости, налитой в фарфор цвета слоновой кости посвященный может прикоснуться к сентиментальной сдержанности Конфуция, пикантности Лаотзе и божественному аромату самого Сакьямуни.
Те, кто не может чувствовать незначительность великих вещей в самих себе, могут проглядеть величие маленьких вещей в других. Средний человек на западе в своем лоснящемся самодовольстве увидит в чайной церемонии еще один пример из тысячи и одной странности, которые составляют чудачества и ребячества Востока для него. Он имел обыкновение относиться к Японии как к варварам кода она получала удовольствие от благородных мирных искусств: он называет ее цивилизованной с тех пор, когда она начала совершать массовое убийство на Манчьжурском полях битвы. В последнее время много пишется комментариев к Кодексу самураев, — Искусство Смерти, которое заставляет наших солдат радоваться, принося себя в жертву; но едва ли какое-либо внимание было обращено на Чайизм, которое является Искусством Жизни. С удовольствием оставались бы мы варварами, если бы наши притязания на цивилизованность основывались на отвратительной военной славе. С радостью ожидали бы мы время, когда с должным уважением отнесутся к нашему искусству и нашим идеалам.
Когда Запад поймет или попытается понять Восток? Мы, азиаты, зачастую приходим в смятение от любопытной паутины фактов и выдумок, сплетенной про нас. Мы изображаемся питающимися ароматом лотоса, если не мышами и тараканами. Это либо бессильный фанатизм, либо презренное сладострастие. Индийская духовность высмеивается как невежество. Китайская воздержанность как глупость, японский патриотизм как результат фатализма. Говорят, что мы менее чувствительны к боли и ранам за счет грубости нашей нервной системы.
Почему бы не развлечься за наш счет? Азия возвращает любезность. И будет еще пища для радости, если вы узнаете все, что мы воображали и писали о вас. И в этом все очарование перспективы, все невольное почитание чуда, все молчаливое возмущение новым и неопределенным. Вы были наделены слишком утонченными добродетелями, чтобы вам завидовать, и обвинялись в слишком живописных преступлениях, чтобы осуждать вас. Наши писатели в прошлом – мудрые люди, которые знали – сообщили нам, что у вас есть пушистые хвосты, спрятанные под одеждой и что вы часто ели на обед фрикасе из новорожденных младенцев! Более того, у нас есть кое-что похуже против вас: мы привыкли считать вас самыми непрактичными людьми на земле, так как говорили, что вы молитесь тому, во что не верите.
Такие неправильные представления быстро исчезают среди нас. Торговля довела многие европейские языки до восточных портов. Азиатская молодежь устремляется в западные колледжи для получения современного образования. Мы не можем глубоко проникнуть в вашу культуру, но, по крайней мере, мы хотим учиться. Некоторые из моих соотечественников восприняли слишком многое из ваших обычаев и вашего этикета, ложно представляя, что приобретение тугих воротничков и высоких шелковых шляп составляет достижение вашей цивилизации. Как бы трогательны и печальны не были такие манеры, они ясно показывают наше желание приблизиться к Западу на коленях. К сожалению, Запад не настроен к восприятию Востока. Христианский миссионер идет на Восток, чтобы давать, но не получать. Ваша информация основана на скудных переводах нашей необъятной литературы, если не на ненадежных анекдотах проезжих путешественников. Редко, когда рыцарское перо Лафкадио Херна или автора «Паутины индийской жизни» осветит восточную темноту факелом наших чувств.
Возможно, я выдаю свое собственное незнание Культа Чая, будучи таким откровенным. Сам дух вежливости определяет, что вы говорите то, что от вас ожидают услышать, и ничего больше. Но мне не суждено быть вежливым Чайистом. Так много вреда было уже принесено взаимным непониманием Нового и Старого миров, что не имеет смысла извиняться за свой вклад в продвижение процесса лучшего понимания. Начало двадцатого века возможно не увидело бы зрелища кровопролитной войны, если бы Россия снизошла до того, чтобы узнать Японию лучше. Какие ужасные последствия для человечества лежат в пренебрежительном игнорировании восточных проблем! Европейский империализм, который не считает ниже своего достоинства поднимать абсурдный крик о Желтой Опасности, не может осознать, что Азия может также пробудиться до жестокого осознания Белого Бедствия. Вы можете смеяться над нами за то, что в нас «слишком много чая», но разве мы не можем заподозрить, что в вашей системе на Западе «вообще нет чая»?
Давайте прекратим забрасывать друг друга эпиграммами, и станем печальнее, если не мудрее, каждый имея по полушарию. Мы развиваемся в разных направлениях, но нет причины, из-за которой одно не должно дополнять другое. Вы расширились благодаря своей неугомонности; мы создали гармонию, которая слаба против агрессии. Поверите ли вы этому? – Восток в некоторых отношениях лучше Запада.
Хотя это и странно, но человечество сошлось в чашке чая. Это единственная азиатская
Церемония, которая пользуется всеобщим уважением. Белый человек насмехался над нашей религией и нашей моралью, но принял коричневый напиток без колебаний. Полдничный чай – это теперь важная часть дня в западном обществе. В тонком перезвоне подносов и блюдец, в приглушенной суете женского гостеприимства, в общих ответах на вопросы о сливках и сахаре, мы знаем, что Почитание Чая стоит вне сомнения. Философская покорность гостя судьбе, ожидающей его в сомнительном настое, показывает, что в этом единственном случае правит восточный дух.
Считается, что самые ранние свидетельства о чае в европейской письменности найдены в утверждении арабского путешественника, что после 879 года основными источниками дохода в Кантоне были пошлины на соль и чай. У Марко Поло есть запись о смещении с должности китайского министра финансов в 1825 за произвольное увеличение налогов на чай. Европейские люди стали больше узнавать о дальнем Востоке именно в период великих открытий. В конце шестнадцатого века голландцы привезли новость о том, что на Востоке изготавливается приятный напиток из листиков кустов. Путешественники Джованни Батиста Рамусио (1559), Л.Алмейда (1576), Маффено (1588), Тарейра (1610), также упоминали о чае. В последнем из упомянутых годов корабли компании Датч Ист Индия привезли первый чай в Европу. Он стал известен во Франции в 1636 году и достиг России в 1638. Англия приветствовала его в 1650 и говорила о нем «Этот великолепный и одобренный всеми медиками китайский напиток, называемый китайцами Ча, другими народами Тей, или Ти».
Как любые хорошие вещи в мире пропаганда Чая столкнулась с противостоянием. Еретики, подобно Генри Савиллю (1678) объявили его вульгарным обычаем. Джонас Хэнвэй (эссе о чааае, 1756) говорил, что мужчины теряют свою статность и привлекательность, а женщины красоту из-за употребления чая. Его цена вначале (около пятнадцати или шестнадцати шиллингов за фунт) препятствовала широкому употреблению и делала его «регалией почтительного обращения и привилегией приемов, его дарили принцам и вельможам». Все же, несмотря на эти недостатки употребление чая распространялось с поразительной быстротой. Лондонские кофейни в первой половине восемнадцатого века превратились, по сути в чайные, прибежищем таких остряков как Эддисон или Стиль, которые коротали время над «чашкой чая». Напиток вскоре стал жизненно необходимой вещью – облагаемой налогом. В этой связи мы должны помнить, какую важную роль он играет в современной истории. Колониальная Америка подвергала себя угнетению до тех пор пока человеческая выносливость не уступила перед огромными налогами, наложенными на чай. Независимость Америки началась с выбрасывания коробок с чаем в Бостонском порту.
Есть какой-то неуловимый шарм во вкусе чая, который делает его неотразимым и поддающимся идеализации. Западные юмористы не замедлили смешать аромат своей мысли с его благоуханием. У него нет высокомерия вина, самосознания кофе и даже жеманной невинности какао. Уже в 1711 г. Очевидец говорит: «Поэтому я бы специально порекомендовал эти мои размышления всем семьям, в которых все подчинено порядку, уделять один час утром для чая и хлеба с маслом; и искренне посоветовал бы для их блага, чтобы этот документ постоянно использовался и его рассматривали как часть чайной экипировки». Сэмюэл Джонсон рисует свой портрет как «огрубевший и потерявший стыд потребитель чая, который в течение двадцати лет разбавлял свою пищу единственным напитком из пленительного растения; который чаем развлекался вечером, чаем утешался в полночь и чаем приветствовал утро».
Чарльз Лэмб, ярый последователь озвучил истинную суть Чайизма, когда писал, что величайшее удовольствие, которое он знал, это сделать доброе дело тайно, а обнаружить его случайно. Поскольку Чайизм – это искусство сокрытия красоты, которую вы можете обнаружить, предположив то, что вы не осмелитесь обнаружить. Это благородный секрет подсмеивания над самим собой, спокойно и в тоже время со знанием дела, и таков сам юмор – улыбка философии. Все настоящие юмористы могут в этом смысле называться чайными философами, — Теккери, к примеру, и конечно, Шекспир. Поэты Декаданса (а когда мир не был в упадке?) протестуя против материализма, в какой-то мере открыли дорогу Чайизму. Возможно, сейчас, именно из-за нашей способности спокойно созерцать Несовершенство, Запад и Восток могут взаимно утешиться.
Даосы говорят, что в самом начале Не существования, Дух и Материя встретились в смертельной схватке. В конце концов Желтый Император, Солнце Небес, победил Шухьюнга, демона темноты и земли. Титан в смертельной агонии ударился головой о солнечный свод и разбил синий свод из жадеита на кусочки. Звезды потеряли свои гнезда, луна бесцельно бродила в ночи среди глубоких расщелин. В отчаянии Желтый Император обошел все вдоль и поперек в поисках того, кто мог бы починить Небеса. И он не напрасно искал. Из Восточного моря поднялась королева, божественная Ньюка, с рогом-короной и хвостом как у дракона, сверкающая в огне. Она соединила пятицветную радугу в своем котле и восстановила китайский небосвод. Но говорят, что Ньюка забыла заполнить две маленькие трещинки в небесном своде. Так возник дуализм любви – две души мечутся беспокойно в пространстве, пока они не соединятся вместе, чтобы сделать мироздание совершенным. Каждому приходится заново строить свой небосвод надежды и мира.
Небеса современного человечества воистину сотрясаются Циклопической борьбой за богатство и власть. Мир пробирается на ощупь среди эготизма и вульгарности. Восток и Запад, подобно двум драконам мечутся в бурном море, тщетно пытаются снова обрести драгоценный камень жизни. Нам снова нужна Ньюка, чтобы восстановить разрушенное; мы ждем великого Аватара. Тем временем, давайте глотнем чая. Полуденный свет освещает бамбук, фонтаны наполнены радостью, шум сосны слышен в нашем чайнике. Давайте помечтаем об исчезновении и прекрасной глупости вещей.

2. Школы Чая

Чай – это произведение искусства и необходима рука мастера, чтобы показать его самые благородные качества. У нас есть хороший и плохой чай, также как мы имеем хорошую и плохую живопись – в основном, последнее. Нет единого рецепта для приготовления совершенного чая, также как нет правил для произведений Тициана или Сезанна. Каждый раз приготовление листов происходит индивидуально, его особая сочетаемость с водой и теплом, его собственный способ рассказа истории. Истинно прекрасное всегда должно быть в нем. Как бы сильно мы не страдали из-за постоянной неспособности общества признать этот простой и основной закон искусства и жизни; Лучилай, поэт из династии Сун, печально заметил, что были три самых прискорбных вещи в мире: испорченная плохим образованием прекрасная молодежь, деградация изобразительного искусства из-за вульгарного восхищения им, и полная порча чая из-за некомпетентного обращения.
Как Искусство, у Чая есть вои периоды и свои школы. Его эволюция может быть грубо поделена на три основные этапа: Кипяченный чай, Избитый чай и Крутой чай. Мы, современные люди, принадлежим к последней школе. Эти несколько методов оценки напитка являются признаком духа времени, в котором они превалировали. Так как жизнь есть выражение, наши неосознанные действия – постоянным предательством наших мыслей. Конфуций сказал, что «человек не имеет». Возможно, мы слишком раскрываемся в маленьких вещах, потому что в нас так мало великого, чтобы скрывать его. Незначительные ежедневные инциденты являются комментарием расовых идеалов настолько же, насколько высочайший полет философии или поэзии. Также как приверженность к любимому марочному вину разделяет индивидуальные особенности различных периодов и народов в Европе, так и идеалы Чая характеризуют различные настроения Восточной культуры. Плиточный чай, который был вскипячен, порошкообразный чай, который был взбит, листовой чай, который был настоян, обозначают различные эмоциональные порывы китайских династий Тан, Сун и Мин. Если бы мы были склонны к заимствованию часто употребляемой терминологии по классификации искусства, мы могли бы обозначить их соответственно как Классическая, Романтическая и Натуралистическая школы Чая.
Чайное растение, родиной которого является южный Китай, был известен китайским ботанике и медицине с ранних времен. Его упоминают в классических произведениях под различными названиями: Tou, Tseh, Chung, Kha, Ming, и он высоко ценился за то, что снимал усталость, радовал душу, укреплял волю, восстанавливал зрение. Он применялся не только внутрь, но и часто использовался в виде пасты для облегчения ревматических болей. Даосы называли его важной составной частью эликсира бессмертия. Буддисты широко использовали его, чтобы не задремать во время долгих часов медитации.
К четвертому и пятому векам чай стал любимым напитком среди жителей долины Янгтце-Кьянг. Примерно в это время была создана идеограмма Cha, по-видимому измененная классическая Tou. Поэты южных династий оставили некоторые фрагменты их пылкого восхищения «пеной жидкого жадеита». Тогда императоры награждали некоторым редким приготовлением листьев своих высших министров за выдающиеся заслуги. И в то же время способ употребления чая в это время был чрезвычайно примитивен. Листья распаривались, толклись в ступке, затем из них делали плитку и кипятили вместе с рисом, имбирем, цедрой апельсина, специями, молоком и иногда даже с луком! Этот обычай сохранился до наших дней среди тибетцев и некоторых монгольских племен, который изготавливают любопытный сироп из этих ингредиентов. Использование русскими долек лимона, которые научились пить чай у китайских сопровождающих караван-сараи, указывает на то, что этот древний способ еще жив.
Понадобился гений династии Тан, чтобы вывести Чай из его грубого состояния и привести в конце концов к идеализации. Первым апостолом чая стал Луву в середине восьмого века. Он родился в то время, когда Буддизм, Даосизм и Конфуцианство искали что-то общее для всех. Пантеистический символизм того времени настоятельно требовал того, чтобы Всеобщее было отражено в Частном. Луву, поэт, увидел в чайной церемонии ту же гармонию и порядок, которые правили всеми вещами. В своей знаменитой работе «Chaking» (Священное писание о чае) он сформулировал Кодекс чая. С тех пор его почитают как бога, покровительствующего китайским торговцам чаем.
«Chaking» состоит из трех томов и десяти глав. В первой главе Луву говорит о природе чайного растения, во второй – о сборе листьев, в третьей – об отборе листьев. По его мнению, листья самого качества должны иметь «загибы, как кожаные ботинки татарского наездника, закручиваться, как подгрудок у мощного вола, разворачиваться как туман, поднимающийся из ущелья, мерцать, как озеро тронутое ветерком (зефиром), и быть мокрой и мягкой как прекрасная земля, только что политая дождем».
Четвертая глава посвящена перечислению и описанию двадцати четырех составляющих чайную экипировку, начиная с жаровни на треноге и заканчивая бамбуковым кабинетом, в котором находится вся необходимая утварь. Здесь мы должны отметить склонность Луву к даоской символике. Также интересно отметить в этой связи влияние чая на китайскую керамику. Небесный фарфор, как хорошо известно, произошел вследствие попытки воспроизвести изысканный оттенок жадеита, получившись в итоге в династии Тан в голубой глазури юга и белой глазури севера. (?) Луву считал синий идеальным цветом для чайной чашки, так как он придавал дополнительный зеленоватый оттенок напитку, в то время как белый заставлял его выглядеть розоватым и безвкусным. Это было потому, что он использовал плиточный чай. Позднее, когда мастера приготовления чая из династии Сун начали использовать порошкообразный чай, они предпочли тяжелые чаши сине-черного или темно-коричневого цветов. Мин, с их настоянным чаем, получали удовольствие от легкой посуды из белого фарфора.
В пятой главе Луву описывает способ приготовления чая. Он отказывается от всех ингредиентов, кроме соли. Он также подробно останавливается на часто обсуждаемом вопросе выбора воды и степени его кипячения. По его мнению, горная родниковая вода – лучше всего, речная вода и вода из ручья – следующие в этом ряду по качеству. Есть три стадии кипения: первое кипение — это когда маленькие, как рыбьи глаза, пузырьки плавают на поверхности; вторая стадия — когда пузырьки как хрустальные бусины перекатываются в фонтане; третья – когда волны дико вздымаются в чайнике. Плиточный чай обжигается перед огнем, пока не станет мягким, как рука ребенка и дробится в порошок между листами тонкой бумаги. Соль кладется на первой стадии кипения, на второй сыпется чай. На третьей стадии кипения в чайник льется полный ковш холодный воды, чтобы чай осел и возродилась «молодость воды». Затем напиток разливали по чашкам и пили. О нектар! Тонкие листочки плавали как слоистые облака в безмятежном небе или как водяные лилии в изумрудных потоках. Именно о таком напитке Лотунг, поэт династии Тан, писал: «Первая чашка увлажняет мои губы и горло, вторая чашка прерывает мое одиночество, третья исследует мои пустые внутренности, но находит там только пять тысяч томов странных идеограмм. Четвертая чашка заставляет слегка вспотеть – все плохое в жизни уходит через мои поры. С пятой чашкой я очищаюсь; шестая чашка зовет меня в царство бессмертных. Седьмая чашка – ах, но я не могу больше! Я только чувствую дыхание прохладного ветра, который поднимает мои рукава. Где Хорайсан? Пусть унесет меня этот приятный легкий ветерок и это дуновение дальше и дальше».
В оставшихся главах «Chaking» рассказывается о заурядности обычных способов употребления чая, дается краткая историческая справка о знаменитых любителях чая, говорится об известных чайных плантациях Китая, возможных вариантах подачи чая и иллюстрации чайной утвари. Последняя, к сожалению, утеряна.
Появление «Chaking», должно быть, стало сенсацией в то время. Император Тайсун (763-779) поддерживал Луву, и его слава привлекла многих последователей. Говорят, некоторые из утонченных знатоков могли отличить чай, приготовленный Луву от чая, приготовленного его учениками. Один мандарин обессмертил свое имя тем, что не смог оценить чай этого великого мастера.
В династии Сун взбитый чай вошел в моду и была создана вторая школа Чая. Листья размалывались до тончайшего порошка в маленькой каменной дробилке и приготовление осуществлялось взбиванием в горячей воде изящной сбивалкой из расщепленного бамбука. Новый процесс привел к некоторым изменениям чайной экипировки, существовавшей при Луву, также как и в отборе листьев. Соль была навсегда отвергнута. Энтузиазм народа Сун по отношению к чаю не знал границ. Эпикурейцы соревновались друг с другом в открытии новых разновидностей, проводились регулярные соревнования для определения чьего-либо превосходства. Император Кьясун (1101-1124) который был слишком великим художником, чтобы быть благонравным монархом, неумеренно тратил свои богатства на приобретение редких сортов. Он написал диссертацию по двадцати видам чая, среди которых особо восхвалял «белый чай», как самого редкого и прекрасного качества.
Идеал чая Сун отличался от идеала чая династии Тан, как отличалась само понятие о жизни. Они стремились осуществить то, что их предшественники пытались символизировать. Для нео-конфуцианского разума космический закон не был отражен в ощутимом мире, ощутимый мир сам был космическим законом. Вечность была всего лишь мгновениями, Нирвана – всегда в пределах досягаемости. Концепция даосов о том, что бессмертие состояло в постоянном изменении пронизывало все их способы мышления. Что интересно, это был процесс, а не действие. Он был завершающим, а не завершенным, что было действительно существенно. Таким образом, человек сразу столкнулся с природой лицом к лицу. Новое значение переросло в искусство жизни. Чай стал не поэтическим времяпровождением, а одним из способов самореализации. Вангьюченг описывал чай как «наполняя его душу как откровенная мольба, и его утонченная горечь напоминала ему о вкусе, остающемся после хорошего совета». Сотумпа писал о силе безукоризненной чистоты чая, которая противостояла развращенности как воистину добродетельный человек. Среди Буддистов в южной секте Зен, которая объединила так много даоских доктрин, был разработан ритуал чаепития. Монахи собирались перед изображением Бодхи Дхарма и пили чай из одной чаши с полным соблюдением святого таинства. Это был именно ритуал Зен, который позже развился в чайную церемонию в Японии в пятнадцатом веке.
К сожалению, внезапное вторжение монгольских племен в тринадцатом веке, которое завершилось разгромом и завоеванием Китая варварским правлением императоров Юэн, разрушило все результаты культуры Сун. Династия Мин, которая пыталась провести ре-национализацию в середине пятнадцатого века была изнурена внутренними проблемами и Китай снова попал под иностранное правление Манчу в семнадцатом веке. Образ жизни и обычаи изменились так, что не осталось и следа от прошлых времен. Порошкообразный чай был совершенно забыт. Мы можем увидеть, в какой растерянности находился исследователь династии Мин, пытавшийся описать вид сбивалки для чая, упоминавшейся в одной из классических рукописей Сун. Чай теперь употребляется после настаивания листьев в горячей воде в чаше или чашке. Тот факт, что Запад не знает о старом способе употребления чая объясняется тем, что Европа узнала его только на закате династии Мин.
До настоящего времени китайский чай является восхитительным напитком, но не идеальным. Долгие раны страны, из которой он произошел, лишили его особого вкуса смысла жизни. Он стал современным, то есть, старым и лишенным очарования. Он потерял ту возвышенную веру в иллюзии, которые являются составляющей вечной молодости и энергии поэтов и античных писателей. Он является эклектическим и вежливо воспринимает обычаи вселенной. Он играет с Природой, но не снисходит до того, чтобы завоевать или боготворить ее. Его Листовой чай часто прекрасен с его ароматом, подобным аромату цветка, но в чашке этого чая не найти романтику церемоний Тан и Сун.
Япония, которая пристально следила за развитием китайской цивилизации, знала чай на всех его трех стадиях. Еще в 729 году мы читаем об императоре Шому, дающем чай сотне монахов в своем дворце в Наре. Листья были, возможно, привезены нашими послами во дворе династии Тан и были приготовлены по способу, модному в то время. В 801 году монах Сайчо привез немного семян и посадил их в Йейсане. В последующие века можно услышать о многочисленных чайных садах, а также об удовольствии, которое аристократия и священнослужители получали от напитка. Чай династии Сун досстиг нас в 1191 году с возвращением Йейсай-зенжи, который уезжал туда для обучения в южной школе Зен. Новые семена, которые он привез домой были удачно посажены в трех местах, одним из которых является район Уджи близ Киото, и который до сих пор славится тем, что здесь производится самый лучший чай в мире. Чай из южного Зена распространялся с удивительной быстротой, а вместе с ним и чайный ритуал, и идеал чая династии Сун. К пятнадцатому веку, под патронажем Шогун, Ашикага-Вошанаса, была окончательно создана чайная церемония и превращена в самостоятельное светское действие. С тех пор В Японии окончательно введено поклонение Чаю. Употребление настоянного чая, присущего позднему Китаю, сравнительно недавно стало привычным для нас, став известным только в середине семнадцатого века. Он заменил порошкообразный чай в ежедневном употреблении, хотя последний продолжает занимать свое место как самый лучший чай из всех чаев.
Именно в японской чайной церемонии видим мы высшую степень идеалов чая. Наше успешное сопротивление монгольскому вторжению в 1281 году позволило нам продолжить движение Сун так пагубно оборванное в самом Китае из-за нашествия номадов. Чай у нас стал больше, чем идеализацией способа его употребления; это религия искусства жизни. Напиток стал причиной почитания чистоты и утонченности, священной церемонии, на которой хозяин и гость объединились, чтобы получить высочайшее блаженство в мире. Чайная комната была оазисом в безотрадном, бесполезном существовании, где усталые путники могли встречаться, чтобы испить из общего родника понимания искусства. Церемония была импровизированной драмой, замысел которой был соткан вокруг чая, цветов и живописи. Ни один цвет не нарушал тональности комнаты, ни один звук не искажал ритм вещей, ни один жест не нарушал гармонию, ни одно слово не разрушало единство окружающего, все движения осуществлялись просто и естественно – таковы были цели чайной церемонии. И, как ни странно, она часто была успешной. Тонкая философия стояла за ней. Чайизм был замаскированным Даосизмом.

III. Даосизм и Зеннизм

Связь Зеннизма с чаем общеизвестна. Мы уже отмечали, чтоо чайная церемония была разработана как ритуалов Зен. Имя Лаотце, основателя Даосизма также тесно ассоциируется с историей чая. В китайском школьном учебнике о происхождении обычаев и традиций написано, что церемония угощения гостя чаем берет начало при Кваньине, хорошо известном ученике Лаотце, который первым у ворот Хан Пасс предложил «Старому философу» чашку золотистого эликсира. Мы не будем останавливаться для обсуждения подлинности таких историй, которые ценны, однако, тем, что подтверждают раннее употребление напитка даосами. Наш интерес к даосизму и зеннизму относится в основном к тем идеям в отношении жизни и искусства, которые настолько воплощены в том, что мы называем Чайизмом.
Достойно сожаления, что до сих пор не появилось соответствующего изложения даоских и зеннских доктрин на каком-либо из иностранных языков, хотя было несколько попыток достойных попыток.
Перевод – это всегда измена, и как автор эпохи Мин замечает, может в лучшем случае быть обратной стороной парчи – все нити присутствуют, но нет утонченности цвета или дизайна. Но, в конце концов, есть ли такая великая доктрина, которую было бы легко истолковать? Древние мудрецы никогда не систематизировали свое учение. Они говорили парадоксами, так как боялись произнести полуправду. Они начинали, говоря как дураки, и закончили, сделав своих слушателей мудрыми. Сам Лаотце, со своим необычным и изящным юмором, говорит: «Если люди невысокого интеллекта услышат Дао, они будут сильно смеяться. Это не будет Дао, если они не будут смеяться над ним.»
Дао буквально означает Дорога. Его переводили и как Путь, и как Абсолют, Закон, Природа, высший Разум, Образ действий. Эти переводы не неправильные, так как использование термина даосами отличается в соответствии с предметом исследования. Лаотце сам говорил об этом так: «Есть вещь, которая содержит все, которая была рождена до начала существования Небес и Земли. Как спокойно! Как одиноко! Она одна и не изменяется. Она вращается без опасности для себя и является матерью вселенной. Я не знаю ее имени, поэтому я называю ее Дорогой. Неохотно я называю ее Бесконечной. Бесконечность – Мимолетна, Мимолетность – это Исчезновение, Исчезновение – это возвращение.» Дао скорее в Прохождении, нежели в Дороге. Это дух Космического Изменения – вечный рост, который возвращается, чтобы создать новые формы. Он испытывает ужас перед собой, как дракон, любимый символ Даосов. Он окутывает и расступается как облака. О Дао могли бы говорить как о Великом развитии. Субъективно он является Образом действий Вселенной. Его Абсолютное является Относительным.
В первую очередь, необходимо помнить, что Даосизм, как и его законный последователь Зеннизм, представляет индивидуалистическое направление южно-китайского мышления в отличие от коммунистического северно-китайского, которое выражалось в Конфуцианстве. Средняя империя также обширна как Европа и имеет различие в индивидуальных особенностях, обозначенное двумя великими речными системами, которые пересекают ее. Янгсте-Кьянг и Хоанг-Хо являются соответственно Средиземноморьем и Балтикой. Даже сегодня, несмотря на объединение, Южный Китай отличается по мышлению и вере от своего северного брата, как член латинской расы отличаются от тевтона. В древние времена, когда связь была более затрудненной, чем сейчас, и особенно в эпоху феодализма, эта разница в мышлении была наиболее резко выражена. Искусство и поэзия одного народа дышит совершенно другой атмосферой, чем другого. У Лаотце и его последователей, у Кутсугена, предшественника поэтов-натуралистов Янгсте-Кьянга, мы находим идеализм, совершенно несовместимый с прозаическими этическими понятиями их современников, писателей с севера. Лаотце жил в пятом веке до возникновения Христианства.
Зародыш даосизма может быть обнаружен задолго до прихода Лаотце, прозванный Длинноухим. Древние китайские рукописи, особенно Книга изменений, предзнаменует его мысли. Но большое уважение, с которым относились к законам и обычаям классического периода китайской цивилизации, кульминацией которой была династия Чоу в шестнадцатом веке до н.э., длительное время сохраняло развитие индивидуализма, так что только после развала династии Чоу и установления многочисленных независимых княжеств он смог расцвести в роскоши свободомыслия. Лаотце м Соши (Чуангтце) были оба южанами и великими представителями Новой школы. С другой стороны, Конфуций, с его многочисленными учениками, нацеленный на сохранение родовых традиций. Даосизм не может быть понят без некоторого знания Конфуцианства, и наоборот.
Мы сказали, что даоское Абсолютное – это Относительное. В этике Даосы отгораживались от законов и моральных кодексов общества, так как для них правильное и неправильное были относительными терминами. Определение всегда ограничивает – «установленный» и «неизменный» — всего лишь термины, выражающие остановку роста. Кузуген сказал: «Мудрецы двигают мир». Наши стандарты морали порождены прошлыми нуждами общества, но разве общество всегда остается одним и тем же? Соблюдение общинных традиций влечет постоянную жертву индивидуальности государству. Образование поощряет разновидность невежества, чтобы поддерживать видимость. Людей учат не для того, чтобы они стали добродетельными, а чтобы вели себя правильно. Мы безнравственны, потому что до ужаса сознательны. Мы лелеем совесть, потому что боимся сказать правду другим; мы ищем убежище в гордости, потому что боимся сказать правду самим себе. Как можно быть серьезным по отношению к миру, когда мир сам так смешон! Дух бартера везде. Честь и непорочность! Вот самодовольный торговец, продающий Добро и Правду. Можно даже купить так называемую Религию, которая всего лишь мораль для всех, освященная цветами и музыкой. Лишите Церковь ее аксессуаров и что останется? И все же вера удивительно процветает, так как цена до абсурдного дешевы – молитва за билет на небеса, диплом за почетное гражданство. Спрячьтесь куда-нибудь быстро, так как если мир узнает о вашей реальной полезности, вы очень скоро будете проданы аукционистом тому, кто предложит наивысшую цену. Почему мужчины и женщины так любят рекламировать себя? Разве это не инстинкт оставшийся со времен рабства?
Смелость идеи лежит в его возможности преодоления современного мышления в не меньшей степени, чем в его способности доминировать над последующими движениями. Даосизм был активной силой во времена династии Шин, той эпохи китайского единения, из которой мы берем название Китай. Если бы у нас было время, было бы интересно отметить его влияние на своих современников — мыслителей, математиков, писателей, пишущих о праве и войне, мистиков и алхимиков и позднее поэтов-натуралистов Янгсте-Кьянга. Мы бы даже не стали игнорировать тех мыслителей, размышлявших о Реальности, которые сомневались, была ли белая лошадь реальной, потому что она была белой, или потому что она была твердым телом, или Конверсационалистов из династии Сикс, которые, подобно зеннским философам наслаждались дискуссиями, обсуждая Чистое и Абстрактное. Помимо этого, мы бы почитали Даосизм за то, что он сделал для формирования китайского характера, придавая ему определенную способность к сдержанности и утонченности такой же «теплой, как нефрит.» Китайская история полна примеров, в которых приверженцы Даосизма, как принцы, так и отшельники, следовали учению своего кредо, получая различные и интересные результаты. Рассказ не будет интересным без своей доли поучений и развлечений. Он будет богат на анекдоты, аллегории и афоризмы. Мы с готовностью будем говорить с очаровательным императором, который никогда не умирал, потому, что никогда не жил. Мы можем управлять ветром с Лиехсте и считать это абсолютно спокойным, поскольку мы сами являемся ветром, или обитать в воздухе со Старцем Хоанг-Хо, который жил между Небесами и Землей, так как не подчинялся ни тому, ни другому. Даже в том нелепом оправдании Даосизма, который мы видим в Китае сейчас, мы можем наслаждаться богатством воображения, невозможного ни в каком другом культе.
Но главный вклад в жизни Азии Даосизм внес в область эстетики. Китайские историки всегда говорили о Даосизме как об «искусстве существования в мире», так как он имеет дело с нами настоящими. Именно в нас самих Бог встречается с природой, и вчера прощается с завтра. Настоящее двигает Бесконечность, подлинную сферу Относительного. Относительность ищет Приспособления; Приспособление – это Искусство. Искусство жить состоит в постоянном приспособлении к нашему окружению. Даосизм воспринимает земное таким как оно есть, и в противоположность конфуцианцам или буддистам пытается найти красоту в мире горя и отчаяния. Аллегория Сун о Трех дегустаторах уксуса прекрасно объясняет направления трех доктрин. Сакьямуни, Конфуций и Лаотце однажды стояли перед кувшином с уксусом – символом жизни – и каждый обмакнул палец, чтобы попробовать его. Прозаичный Конфуций нашел его кислым, Будда назвал его горьким, а Лаотце посчитал его сладким.
Даосы считали, что комедия под названием жизнь могла быть более интересной, если бы каждый сохранял единство. Сохранять пропорцию вещей и давать место другим, не теряя собственной позиции – вот в чем заключался секрет человеческой драмы. Мы должны знать всю пьесу, чтобы должным образом играть свои роли; концепция тотального никогда не должна теряться в индивидуальном. Лаотце иллюстрирует это в своей любимой метафоре о Вакууме. Он утверждал, что только в вакууме находится подлинная суть. Реальность комнаты, к примеру, можно было найти в свободном пространстве, заключенном между крышей и стенами, а не в самой крыше и стенах. Полезность кувшина для воды заключалась в пустоте, в которую может быть налита вода, а не в форме кувшина или материала, из которого он был сделан. Вакуум всемогущ потому что содержит все. Только в вакууме движение становится возможным. Тот, кто мог бы сделать из себя вакуум, в который другие могли бы свободно входить, мог стать хозяином всех ситуаций. Целое всегда может доминировать над частью.
Эти идеи Даосизма в значительной степени повлияли на се наши теории движения, даже фехтование и борьбу. Джиу-джитсу – японское искусство самообороны, своим названием обязана пассажу из Дао дцэзина. В джиу-джитсу стремятся вымотать и изнурить силу противника непротивлением, вакуумом, при этом сохраняя свои собственные силы для победы в финальной схватке. В искусстве важность этого же принципа иллюстрируется ценностью предположения. Когда что-нибудь остается недосказанным, зрителю дается шанс завершить идею, и таким образом великое творение непреодолимо приковывает ваше внимание, пока вы не начинаете ощущать себя его частью. Вакуум оставлен для вас, чтобы войти и наполнить вас эстетическими чувствами.
Тот, кто смог научиться искусству жизни, был настоящим Даосом. При рождении он вступает в область грез, чтобы проснуться в реальности только при смерти. Он умеряет свою яркость, чтобы смешаться с темнотой других. Он «не расположен, как тот, кто переходит через реку зимой, колеблется, как тот, кто боится соседей; почтителен, как гость; дрожит, как лед, начинающий таять; непритязателен, как кусок дерева, из которого еще не начали ничего вырезать; свободен как долина; бесформен, как мутная вода.» Для него тремя драгоценностями жизни были Жалость, Экономия и Скромность. Если мы сейчас обратимся к Зеннизму, то обнаружим, что в нем особый упор делается на учения Даосизма. Зен – это имя, происходящее от санскритского слова Диана, что означает медитацию. Он утверждает, что посредством священной медитации можно достичь высшей самореализации. Медитация, один из шести способов, посредством которых можно постичь Буддизм, и сторонники Зена утверждают, что Сакьямуни в своих поздних учениях, передавая правление своему главному ученику Кашьяпа, придавал этому способу особое значение,. В соответствии с их традицией, Кашьяпа, первый старейшина Зеннизма, поделился секретом с Анандой, которые в свою очередь передавали его последующим старейшинам, пока дело не дошло до Бодхи-Дхарма, двадцать восьмого старейшины. Бодхи-Дхарма приехал в Северный Китай в первой половине шестого века и был первым старейшиной китайского Зеннизма. Есть много неясного в истории этих старейшин и их доктрин. В философском аспекте ранний Зеннизм имеет большое сходство, с одной стороны с индийским Негативизмом Нагарджуна, а с другой стороны, с философией Гнан, сформулированной Санчарачьяра. Первое учение Зеннизма, каким мы знаем его в настоящее время может принадлежать шестому китайскому старейшине Йено (637-713), основателю Южного Зенизма, названного так из-за того, что он в основном доминировал в южном Китае. Его ближайшим последователем был великий Басо (умер в 788) который превратил Зеннизм во влиятельное учение в китайской жизни. Хиакужо (719-814), ученик Басо, первый организовал монастырь Зеннизма и создал ритуальные правила его управления. В обсуждениях школы Зеннизма после Басо мы обнаружили роль Янгсте-Кьянга в увеличении исконно присущего образа мысли в отличие от индийского идеализма. Какую бы сектантскую гордость они ни испытывали, тем не менее, нельзя не обратить внимание на похожесть Южного Зеннизма на учение Лаотце и даосских конверсационалистов. В Дао дцэзине мы уже находим ссылки на важность само концентрации и необходимость правильного регулирования дыхания – существенных моментов в практике медитации Зеннизма. Некоторые из лучших комментариев Книги Даотце были написаны зеннистами.
Зеннизм, подобно Даосизму – это почитание Относительности. Один учитель определяет Зеннизм как искусство ощущения полярной звезды на южном небе. Правда может быть постигнута только через понимание противоположного. И снова Зеннизм, как и Даосизм, является ярым сторонником индивидуализма. Ничто не реально, за исключением того, что касается работы нашего собственного разума. Йено, шестой старейшина, однажды увидел двух монахов, наблюдающих за тем, как флаг пагоды развевается на ветру. Один сказал: «Это ветер движется», другой сказал : «Это движется флаг», но Йено объяснил им, что реально не движется ни ветер, ни флаг, но что-то в их умах. Хиакужо гулял в лесу с учеником, когда большой заяц побежал стремглав при их приближении. «Почему заяц убежал от тебя?» спросил Хиакужо. «Потому что он боится меня» — был ответ. «Нет», сказал учитель, «потому, что ты обладаешь кровожадным инстинктом». Диалог напоминает такой же, произошедший между соши, даосом и его другом. Однажды соши прогуливался по берегу реки с другом. «Как очаровательно рыбы наслаждаются в воде!», — воскликнул Соши. Его друг сказал ему так: «Ты не рыба; откуда ты знаешь, что рыбы наслаждаются?» «Ты не я», возразил Соши; «откуда ты знаешь, что я не знаю, что рыбы наслаждаются?»
Зеннизма часто противопоставлялся заповедям ортодоксального Буддизма, также как Даосизм противопоставлялся Конфуцианству. Для трансцедентальной способности проникать в суть, присущей Зеннизму, слова являлись нагрузкой к мысли; все буддистские книги содержат только комментарии к личным размышлениям. Последователи Зеннизма стремились к непосредственному общению с внутренней природой вещей, считая их внешние принадлежности мешающими для ясного постижения Правды. Именно эта любовь к Абстрактному привела к тому, что зеннисты предпочитают черные и белые наброски тщательно разукрашенным рисункам классической буддистской школы. Некоторые из зеннистов стали даже иконоборцами в результате их стремления признать Будду скорее в самих себе, чем в образах и символах. Мы обнаруживаем Танкавошо, разбивающем деревянную статую Будды в холодный зимний день, чтобы разжечь огонь. «Что за святотатство!» — сказал ужаснувшийся очевидец. «Я хочу добыть Шали из пепла», — спокойно ответил зеннист. «Но ты точно не добудешь Шали из этого образа!»- последовало резкое возражение, на которое Танка ответил: «Если я не добуду, тогда это точно не Будда и я не совершаю никакого святотатства». Затем он отвернулся, чтобы согреться над разожженным огнем.
Особым вкладом зеннизма в Восточную философию было его признание мирского равным по важности духовному. Он полагает, что в великой связи вещей нет различия между малым и большим, атом имеет равные возможности со вселенной. Тот, кто ищет совершенства должен в своей собственной жизни открыть отражение внутреннего света. Организация зеннского монастыря была очень важной с этой точки зрения. Для каждого члена, за исключением аббата, была предназначена специальная работа по уходу за монастырем, и что достаточно любопытно, новичкам доверялись более легкие обязанности, в то время как самым уважаемым и старшим монахам поручалась более утомительная и холопская работа. Такая служба была частью дисциплины Зеннизма и каждое самое незначительное действие должно быть сделано совершенно. Таким образом, многие важные дискуссии происходили во время прополки сада, чистке репы или прислуживании за чаем. Весь идеал Чайизма – это результат этой зеннской концепции величия в самых незначительных инцидентах, происходящих в жизни. Даосизм обеспечивал основу для эстетических идеалов, Зеннизм делал их практическими.

IV Чайная комната

Для европейских архитекторов, воспитанных на традиции строительства из камня и кирпича, наш японский способ строительства из дерева и бамбука едва ли кажется достойным считаться архитектурой. Лишь недавно компетентный исследователь западной архитектуры признал и отдал должное замечательному совершенству наших великих храмов. Принимая во внимание такое отношение к нашей классической архитектуре, трудно ожидать, что посторонний оценит тонкую красоту чайной комнаты, принципы ее построения и украшения, поскольку она совершенно отличается от того, к чему привыкли на Западе.
Чайная комната (Сукийя) не претендует на большее, чем простой коттедж – соломенная хижина, как мы называем ее. Первоначальные идеограммы для Sukiya означали Обиталище фантазии. За последнее время различные специалисты по чаю заменили некоторые китайские иероглифы в соответствии с их концепцией чайной комнаты и термин Сукийя может означать Обиталище пустоты или несимметричного. Она является Обиталищем фантазии, поскольку это эфемерная структура построенная для выражения поэтического чувства. Она является Обиталищем пустоты, поскольку лишена украшений, за исключением тех, которые могут быть помещены для удовлетворения эстетических чувств в данный момент. Она является Обиталищем несимметричного, поскольку создана для почитания Несовершенства, намеренно оставляя какие-то вещи незавершенными, чтобы воображение могло их завершить. Начиная с шестнадцатого века идеалы Чайизма повлияли на нашу архитектуру в такой степени, что обычный японский интерьер в наши дни, вследствие чрезвычайной простоты и строгости схематических украшений, кажется иностранцам почти пустым.
Первая самостоятельная чайная комната была созданием Сенно-Сойеки, известному по своему последнему имени Рикью, величайшему из всех знатоков чая, который в шестнадцатом веке, под патронажем Тайко-Хидейоши, создал и довел до высочайшей степени совершенства процедуру чайной церемонии. Вначале размеры чайной комнаты были определены Джово – известным знатоком чая пятнадцатого века. Ранняя чайная комната представляла лишь часть обычной гостиной, отделенную ширмами с целью проведения встреч за чашкой чая. Часть, отделенная ширмой, называлась Kakoi (огороженное место), название, до сих пор применяемое к тем чайным комнатам, которые встроены в дом, и не являются отдельными строениями. Сукийя состоит из самой чайной комнаты, предназначенной для размещения не более пяти людей, число, вызывающее в памяти поговорку «больше, чем граций, но меньше, чем муз», передней комнаты (midsuya), где чайные принадлежности моются и приготавливаются, прежде чем будут поданы, портика (machiai), где гости ожидают, пока не получат приглашение войти в чайную комнату и садовой дорожки (roji), которая соединяет портик с чайной комнатой. Чайная комната не производит впечатления своим внешним видом. Она меньше, чем самый маленький из японских домов, и материалы, используемые при строительстве, дают возможность предположить утонченную бедность. В то же время мы должны помнить, что все это – результат глубокой художественной продуманности, и что детали разрабатывались с тщательностью, возможно большей, чем была потрачена на строительство самых богатых дворцов и храмов. Хорошая чайная комната стоит больше, чем обычный особняк, так как для отбора материалов, а также для его строительства требуется величайшая тщательность и точность. И в самом деле, плотники, нанимаемые знатоками чая, составляют особый и высоко чтимый класс среди ремесленников, поскольку их работа не менее утонченна, чем у тех, кто производит лакированные кабинеты.
Чайная комната не только отличается от любого творения западной архитектуры, но и сильно контрастирует с классической архитектурой в самой Японии. К нашим древним, благородным сооружениям, независимо от того, светские они были или принадлежали церкви, нельзя относиться с презрением, хотя бы из-за их размера. Немногие, которые уцелели в разрушительных пожарах за всю историю, все еще способны внушить благоговение своими величием и богатством своего убранства. Громадные колонны из дерева от двух до трех футов в диаметре и от тридцати до сорока футов высотой, поддерживаемые сложной сетью скоб, гигантских перекладин, которые стонали под весом крыш, крытых черепицей. Материал и способ строительства, хоть и подверженный пожарам, доказал свою жизнестойкость при землетрясениях и хорошо подходил к климатическим условиям страны. В Золотом зале Хорьюжи и пагоды Йякушижи есть замечательные образцы долговечности деревянной архитектуры. Эти здания стояли практически неповрежденными в течение двенадцати столетий. Внутреннее убранство храмов и дворцов было очень богатым. В храме Хоодо в Уджи, датируемого десятым веком, мы все еще можем видеть искусно сделанные пологи и позолоченные балдахины, разноцветные и выложенные зеркалами и жемчугом, а также тем, что осталось от живописи и скульптур, которые раньше покрывали стены. В более поздних замках Никко и Нижо в Киото, мы видим структурную красоту, принесенную в жертву внутреннему убранству, которое по цвету и изящности деталей не уступает самым великолепным арабским или мавританским памятникам.
Простота и чистота чайной комнаты – это результат подражания зеннскому монастырю. Зеннский монастырь отличается от монастырей других буддистских сект, поскольку предназначался только как жилище для монахов. Его часовня – это не место для поклонения или паломничества, а общая комната, где студенты собирались для дискуссий или практики медитации. Комната пуста, за исключением алькова, в котором, за алтарем находится статуя Бодхи Дхарма, основателя секты, или Сакьямуни, которого обслуживают Капхьяпа и Ананда, два самых первых старейшины Зеннизма. На алтаре цветы и фимиам в память о великом вкладе этих мудрецов в Зеннизм. Мы уже говорили, что именно ритуал чаепития из чаши перед образом Бодхи Дхарма, созданный монахами зеннистами, лег в основу чайной церемонии. Мы можем добавить, что алтарь зеннской часовни был прототипом Токономы – почетного места в японской комнате, где размещались картины и цветы для наставления гостей.
Все наши великие знатоки чая изучали Зеннизм и пытались внедрить дух Зеннизма в жизнь. Так, комната, как и другое оборудование для чайной церемонии отражают многие доктрины Зеннизма. Размер традиционной чайной комнаты, который равен четырем с половиной циновкам или десяти квадратным футам, определяется отрывком из Сутры Викрамадитья. В этой интересной работе Викрамадитья приветствует святого Манжушири и восемьдесят четыре тысячи учеников Будды в комнате такого размера – аллегория, основанная на теории не существования пространства для истинно просвещенных. Опять же, садовая дорожка, которая ведет от портика к чайной комнате, означала первую стадию медитации – прохождение в само-озарение (-вдохновение). Эта дорожка предназначалась для того, чтобы прервать связь с внешним миром и породить свежее чувство, ведущее к полному наслаждению эстетикой самой чайной комнаты. Тот кто ступал на эту садовую дорожку не сможет не помнить как его душа приподнялась над обычными мыслями, по мере того, как он вступил в полумрак вечнозеленых растений, раскинувшихся над обычно беспорядочными ступенчатыми камнями, под которыми лежали сухие сосновые иголки и прошел миом покрытых мхом гранитных фонарей. Можно находиться в центре города, и в то же время ощущать себя, как будто находишься в лесу, далеко от пыли и шума цивилизации. Велико мастерство, проявленное знатоками чая в произведении этих эффектов спокойствия и чистоты. Природа чувств, возникавших при прохождении по садовой дорожке отличалась у различных знатоков чая. Некоторые, как Рикью, стремились к полному одиночеству и утверждали, что секрет создания roji содержался в старинной песенке: «Я смотрю поверх; /Цветов нет,/ Нет и разноцветных листьев./На берегу моря/ Стоит одинокий коттедж/ В ущербном свете/ В преддверии осени.»
Другие, как Кобори Эншью, искали другого эффекта. Эншью говорил, что идею садовой дорожки можно найти в следующем стихе: «Группа летних деревьев/ Кусочек моря,/ Бледная вечерняя луна.» Нетрудно догадаться о смысле.Он хотел создать отношение только что проснувшейся души, все еще томящейся в смутных снах прошлого, и все же уже купающейся в сладкой бессознательности мягкого света и страстно желающего свободы, которая лежала перед ним.
Подготовленный таким образом гость приближался к святилищу, и если он был самурай, оставлял свой меч на полке под крышей, поскольку чайная комната была в высшей степени мирным домом. Затем он низко склонялся и входил в комнату через маленькую дверь, не более трех футов высотой. Эта процедура была обязательна для всех, — одинаковая для высоких и низких, и должна была прививать скромность. Порядок первенства взаимно согласовывался, пока отдыхали в портике, гости должны были один за другим бесшумно войти в комнату и занять свои места, прежде отдавая почтение картине или цветам на токономе. Хозяин не войдет в комнату, пока все гости не сядут и не воцарится тишина, которую ничто не нарушает, кроме звука кипящей воды в железном чайнике. Чайник издает приятные звуки, так как дно его так сконструировано, что слышна особая мелодия, в которой можно услышать отзвуки ливня, заглушенного облаками, волн далекого моря, разбивающихся о скалы, ураганного дождя, проносящегося по бамбуковому лесу, или шелест сосен на далеком холме.
Даже днем свет в комнате приглушен, так как низкие карнизы наклонной крыши пропускают немного солнечных лучей. Все, от потолка до пола, окрашено в мягкие тона; гости сами тщательно выбирают одежду ненавязчивых цветов. Над всем овеяно стариной, все предполагает то, что современные приобретения запрещены, за исключением одного знака, контрастирующего со всем остальным и заключающемся в бамбуковом черпаке и льняной салфетке, которые должны быть безукоризненно белыми и новыми. Какой бы тусклой не казались чайная комната и чайная экипировка, все абсолютно чистое. Ни частички пыли не найти в самом темном углу, так как если существует хоть одна, хозяин не является знатоком чая. Одной из первых вещей необходимых для знатока чая является знание того, как подметать, чистить и мыть, так как в чистке и вытирании пыли заключается целое искусство. Древнее металлическое изделие не должно подвергаться атаке неразборчивого рвения датской хозяйки. Капающая вода из цветочной вазы не должна вытираться, так как она, возможно предполагает росу и прохладу.
В этой связи есть одна история о Рикью, хорошо иллюстрирующая идеи чистоты, которые лелеют знатоки чая. Рикью наблюдал за своим сыном Шоаном, как он подметал и мыл садовую дорожку. «Недостаточно чисто», сказал Рикью, когда Шоан закончил работу, и приказал ему попытаться снова. После изнурительного часа работы сын обратился к Рикью: «Отец, больше ничего сделать нельзя. Ступени вымыты в третий раз, каменные фонари и деревья хорошо обрызганы водой, мох и лишайник сверкают от свежести зелени; ни прутика, ни листочка не оставил я на земле.» «Молодой дурак», побранился знаток чая, — «не так должна быть подметена садовая дорожка.» Говоря это, Рикью вошел в сад, потряс дерево и разбросал по саду золотые и темно-красные листья, обрывки осенней парчи! Рикью требовал не просто чистоту, но и красоту и естественность.
Название Обиталище фантазии предполагает структуру, созданную для удовлетворения индивидуальных художественных запросов. Чайная комната создана для знатока чая, а не знаток чая для чайной комнаты. Она не предназначена для последующих поколений, и потому эфемерна. Идея о том, что каждый должен иметь свой собственный дом основана на древней японской традиции, согласно суеверию Шинто, каждое жилище должно освобождаться со смертью его главного хозяина. Возможно были какие-то нереализованные гигиенические причины для такой практики. Другой ранней традицией было то, что каждая поженившаяся семья должна быть обеспечена новым, только что построенным домом. Именно из-за этих обычаев мы так обнаруживаем, что в древние времена имперские столицы так часто переносились с одного места на другое. Строительство Храма Исе, главной гробницы Богини Солнца, каждые двадцать лет, является примером этих древних традиций, которые сохранились до наших дней. Соблюдение этих обычаев было возможно с такой формой строительства, которую обеспечивала наша система деревянной архитектуры, легко разбираемой и легко собираемой. Более долговременный стиль, предполагающий кирпич и камень, сделали бы миграции непрактичными, каковыми они и стали когда более стабильные и массивные деревянные постройки из Китая были приняты нами после эпохи Нара.
Однако с преобладанием индивидуализма Зеннизма в пятнадцатом веке, старая идея стала пронизана более глубоким значением в связи с созданием чайной комнаты. Зеннизм, с буддисткой теорией исчезновения и его требованиями влияния духовного над материальным, признавал дом лишь как временное убежище для тела. Тело само было временным укрытием в природе, хрупкое пристанище, сделанное из травы, растущей вокруг и связанной вместе, – когда они переставали быть связанными вместе, они снова распадались на первоначальные отходы. В чайной комнате непрочность предполагается в соломенной крыше, хрупкость в тонких колоннах, легкость в бамбуковых опорах, явная небрежность в использовании обычных материалов. Вечное можно найти только в духовном, которое, воплощаясь в этом простом окружении, украшает их мягким светом изысканности.
То, что чайная комната должна быть построена в соответствии с индивидуальным вкусом является выражением принципа жизненности в искусстве. Искусство, чтобы быть по достоинству оцененным, должно быть точным по отношению к современной жизни. Не то чтобы мы должны игнорировать притязания последующих поколений, но мы должны стремиться наслаждаться больше настоящим. Не то, чтобы мы должны неуважительно относиться к творениям прошлого, но мы должны пытаться ассимилировать их в нашем сознании. Рабское следование традициям и формулам сковывает выражение индивидуализма в архитектуре. Мы можем лишь рыдать над бессмысленными подражаниями европейским зданиям, которые наблюдаются в современной Японии. Мы удивляемся, почему, у самых прогрессивных западных национальностей, архитектура настолько лишена оригинальности, так насыщена повторениями устаревших стилей. Возможно, мы переживаем эпоху демократизации в искусстве, ожидая прихода великого мастера, который создаст новую династию. Хорошо бы, если бы мы любили древних больше, а копировали их меньше! Говорят, что греки были великими, потому что никогда не копировали из древности.
Название Обиталище пустоты, помимо передачи даоской теории о содержании всего, передает концепцию о продолжении необходимости изменения декоративных мотивов. Чайная комната абсолютна пуста, за исключением того, что может помещено туда временно для удовлетворения эстетического настроения. Некоторые специальные предметы искусства приносятся по случаю, и все отбирается и устанавливается для усиления красоты первоначальной темы. Невозможно одновременно слушать различные музыкальные произведения, подлинное понимание прекрасного возможно только посредством концентрации на центральном мотиве. Так, вы увидите, что система убранства в наших чайных комнатах противоположна той, которой придерживаются на Западе, где интерьер дома зачастую превращается в музей. Для японца, привыкшего к простоте украшений и частым изменениям способа декорации, западный интерьер, постоянно заполненный великим множеством картин, статуэток и безделушек, вызывает впечатление не более чем вульгарного демонстрирования богатства. Оно предполагает громадное богатство, наслаждение постоянным видом пусть даже и шедевра, и воистину безграничной должна быть способность художественного восприятия в тех, кто может существовать день за днем среди такого смешения цвета и формы, какое часто можно увидеть в домах Европы и Америки.
Обиталище несимметричного предполагает другую стадию нашей декоративной схемы. Отсутствие симметрии в японском искусстве часто комментируется у западных критиков. Это также является результатом разработки идей Даосизма через Зеннизм. Конфуцианство, с его глубоко сидящей идеей дуализма и северный Буддизм с его почитанием троицы, ни в коем случае не возражали против выражения симметрии. Собственно говоря, если мы будем изучать китайскую древнюю бронзу или религиозное искусство династии Тан и периода Нара, мы признаем постоянное стремление к симметрии. Убранство наших классических интерьеров было решительно правильным по своей организации. Однако концепция Даосизма и Зеннизма о совершенстве была совершенно другой. Динамичная природа их философии больше подчеркивала процесс, посредством которого искалось совершенство, чем само совершенство. Подлинная красота может быть обнаружена только тем, кто мысленно завершил незавершенное. Мужество жизни и искусства лежали в его возможностях роста. В чайной комнате для каждого гостя оставляется возможность для воображения, чтобы завершить общий эффект по отношению к себе. Поскольку Зеннизм стал превалирующим образом мысли, искусство дальнего Востока намеренно избегало симметричного, как выражающего не только завершение, но и повтор. Единообразие дизайна считалось губительным для свежести воображения. Так, ландшафты, птицы и цветы стали любимыми предметами для изображения, в отличие от людей,, последние присутствовали в лице самого зрителя. Мы часто слишком бросаемся в глаза, и несмотря на наше тщеславие, даже самоуважение способно стать монотонным.
В чайной комнате страх повторения всегда присутствует. Различные предметы для украшения комнаты должны быть так отобраны, чтобы не повторялся ни цвет ни дизайн. Если у вас живой цветок, не позволяется использовать картину с изображением цветов. Если вы используете круглый чайник, кувшин для воды должен быть угловатым. Чашка с черной глазурью не должна ассоциироваться с чайницей, покрытой черным лаком. Ставя вазу с курящимся фимиамом на токоному, надо позаботиться о том, чтобы она не стояла в самом центре, чтобы она не разделяла пространство на две одинаковые половины. Колонна токономы должна быть из отличного от других колонн вида дерева, чтобы не возникло предположения о монотонности в комнате. Здесь снова японский способ убранства интерьера отличается от западного, где мы видим предметы стоящие симметрично на каминах и везде. В западных домах мы часто встречаемся с тем, что представляется для нас бесполезным повторением. Мы считаем, что это то же самое, что пытаться говорить с человеком, в то время как его портрет в полный рост уставился на нас из-за его спины.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *