Ауэзхан Кодар. Мергенов как предшествующее будущее

В мире искусства имя Еркина Мергенова известно далеко за пределами Казахстана. И известен он не только как скульптор, но и общественный деятель, единственный казах, который входил в группу Сахарова, самую радикальную депутатскую группу времен Перестройки. Само перечисление его званий и регалий займет немало места на любой журнальной странице. Заслуженный деятель искусств КазССР, народный художник Республики Казахстан, профессор, руководитель скульптурной мастерской театрально-художественной академии им. Т. Жургенова, председатель правления Союза художников РК. Имеет шесть персональных выставок: во Фрунзе (1980 г.), Риге (1981 г.), Алма-Ате (1988 г.), Москве и Киеве (1989 г), Москве и Санкт-Петербурге (2002-2003 г.г.). Лауреат премии Клуба Меценатов РК «Платиновый Тарлан» (2000 г.), награжден золотой Пушкинской медалью России за вклад в развитие современного искусства (2003 г.). Работы находятся в Государственном музее искусств им. А. Кастеева, Государственной Третьяковской галерее России, Государственном музее искусств Киргизии, Музее русского искусства Украины.

Естественно, я был удивлен, когда в одной из казахстанских газет прочел его интервью с завораживающим названием: «Неоткрытый Мергенов». Как «неоткрытый», когда уже достигнуто такое признание? И только прочитав, полное скрытой горечи интервью, я подумал: «Что мы, действительно, знаем об этом немногословном человеке с внешностью ниндзя и внутренней силой, очевидной даже на расстоянии?». Это заставило меня пересмотреть его альбомы, пойти к нему в мастерскую, прочитать массу статей, написанных об этом уникальном Мастере.

Когда не печатают, писатели пишут в стол, а как быть скульптору, ведь его произведения под стол не спрячешь, они созданы, чтобы украшать площади, сообщать загадку взаимодействия природного и сотворенного человеком. В каталогах его работ на многих написано «В собственности автора». Что это означает – их не раскупают или он их не продает? Или в это тяжкое рыночное время даже такие культовые фигуры, как Мергенов переживают синдром невостребованности и несвоевременности?

И вспомнились мне строки Лермонтова: «Как плод до времени созрелый…». И показалось мне, что Мергенов одинок даже на фоне своих современников. У него в свое время не было такого признания, к примеру, как у Олжаса Сулейменова. Многие его друзья, художники 60-70-х давно уже умерли. Но даже при всем уважении к ним, не похож он к примеру, на Айтбаева или Сариева, нет в нем этого плакатно-эпического начала. Так кто же он, Еркин Мергенов, написавший однажды свой саркастическо-бесшабашный «Автопортрет»?

Скульптурным композициям Е.Мергенова трудно найти прикладное значение. Они живут сами по себе – свободно и раскованно, своеобычно, создавая особое пространство – пространство воображения. А оно, как известно, беспредельно. Так и в работах Мергенова напрасно искать преобладающего варианта смысла – все смыслы для него одинаковы и в этой своей эгалитарности взаимно преобразуются в абсурде. Таким образом, Мергенов в своих скульптурных композициях убирает всякую статику, на которую, казалось бы, обречена скульптура по своему материалу.

Пространство Мергенова не трехмерно, оно четырех-, пяти-, девяносто девятимерно. Работам Мергенова присуща эстетика сновидения, они как бы плывут в космосе воображения. Тут выстраивается длинный ряд возможных влияний: от Де Кирико, С. Дали и Р.Магритта. И в самом деле, Мергенов круто замешан на сюрреализме. Но самое примечательное то, что Мергенов перенес в пространство скульптурной композиции то, что сюрреалисты делали в живописи и графике. И если Андре Бретон писал: «Бог создал человека по образу и подобию своему, а человек создал манекен и статую», то можно сказать, что Мергенов манекен и статую возвращает обратно к Богу – в первоначальное текучее и подвижное состояние предсуществования.

В наше время никого не удивишь причастностью к модернизму или постмодернизму, и, хотя, в работах Мергенова сильно развито индивидуальное начало и любовь к разного рода аллюзиям и цитациям, он получил солидное академическое образование и т.д., для меня интересны, прежде всего, его национальные истоки. Импонирует то, что он не выпячивает их, а вдохновляется ими. У него не найти показной национальной эстетики типа казахских орнаментов и узоров, чапанов и тюбетеек, фигурки Мергенова как бы безличны, но в этой своей абстрактности они рождены фантазией национального художника, воспитанника казахских сказок и эпоса, легенд и преданий.

Фольклор любого народа очень изощрен в своих вымыслах и творениях, в своей попытке достичь хоть символического, сказочного, «завирального», но могущества. В этом плане некоторые стратегии Мергенова можно сопоставить со стратегиями сказок о Тазше-бале, или, Мальчике-Паршивце, и, в частности, с теми из них, которые приведены в сказке «Сорок небылиц». Там, к примеру, происходит состязание между красавицей-принцессой и запаршивленным пастушком, кто из них лучше соврет. И происходит так, что верх одерживает пастушок, ибо он из своих небылиц выкладывает путь до самой Луны. Для этого он сооружает вертикальную лестницу из самых невозможных вещей: людей, зверей, предметов, а в самый последний момент для этого сгодилась и иголка, она восполнила последнюю недостающую меру…

Так и в работах Мергенова есть эта многомерность и точность, истоки которого, по всей видимости, идут из казахского фольклора. Хотелось бы также отметить еще одну особенность эстетики Мергенова: ее пристрастие к безобразному, или, скорее, неприглаженному в искусстве. Его работы как бы нарочито раскорячены, герои даны в самых неудобных, рискованных позах. Во многом это напоминает первобытное искусство, или сознательный примитивизм. Но как мы знаем, в живописи модернизм начался с того, что Пикассо стал интересоваться африканскими масками. Изучение лаконичных линий и строгих пропорций этих поделок привело его к изобретению абстракционизма как жанра искусства. Так и Мергенов не просто последователь фольклора, а его преобразователь, его заново зачинатель. И все же, если Ницше видел рождение трагедии – «из духа музыки», творения Мергенова тоже рождаются из тончайших движений национального мироощущения.

Мне оно напоминает поэзию Магжана Жумабаева, который как всякий поэт начала ХХ века, отдал дань эстетике символизма и романтизма, и, при этом, на том же высоком уровне сумел эстетизировать такие, казалось бы, обыкновенные вещи, как бескрайняя ширь степи, красоту кристально-чистых, прозрачных озер, магию взгляда черноглазых степных красавиц…

В наше время не может быть «догоняющего развития», есть просто развитие. Или же – его нет. В творчестве Мергенова радует то, что скульптор находится в постоянном развитии. Это позволяет ему сочетать традицию и современность, которые как бы взаимно расширяют и углубляют друг друга. Современность – это нечто развившееся из традиции. И потому, оно его продолжение на ином этапе и иными средствами.

В этом плане показательна работа Мергенова «Встреча» (1986, 130х46х46, алюминий). Композиция состоит из старухи в национальном костюме с пустотой вместо лица и велосипеда, на багажнике которого стоят бутыль с молоком и округлый сосуд. Для меня – это пародия на любителей «изобретать велосипеды» в то время когда все уже изобретено, только возьми и пользуйся, потрудись налить молоко из бутыля – в бокал. Мне эта композиция напоминает работу Магритта «Каникулы Гегеля», где художник нарисовал зонт на вершине которого – стакан с водой. В этой вещи Магритт свел несводимое: ни отчего не защищающий зонт и воду, которая никогда на него не прольется. Думаю, Мергенов не зря назвал свою работу «Встреча». Это встреча архаической старины и живой современности, но это встреча без возможности диалога, ибо для этого у пожилой женщины из композиции должно быть лицо. И это отсутствие лица ставит непреодолимую преграду между традиционным костюмом казашки и велосипедом, вполне пригодным для езды…

Так что, пожалуй, для Мергенова характерно работа не в традиции, а над нею и вокруг нее. Между Мергеновым и традицицей стоит та же непреодолимая преграда как между женщиной-призраком и успешно изобретенным велосипедом. На самом деле, место Мергенова в современности, понимаемой как преодоленная традиция. У меня есть такое стихотворение:

Человек – это трубка в системе без дна и покрышки,
Это трубка, принявшая облик ученой мартышки.

Мергенов разрушает эту иллюзию состоятельности и особости человеческого существа. Все его композиции — это система «ВХОД-ВЫХОД» с невозможностью застревания в этой системе.

Для его героев, на мой взгляд, есть два выхода из любой ситуации: растворение в любви или растворение в абсурде. О первом варианте думаешь, приглядевшись к композиции «Двое». Абстрактные зигзагообразные фигурки расположены так, что Она сидит у Него на коленях, повернувшись к Нему в профиль. Поначалу кажется, что это невероятная пародия на колоссальные статуи египетских фараонов. Ибо даже самый демократичный Эхнатон ни за что не посадил бы к себе на колени самую распрекрасную Нефертити, не положено было. Женщина у египтян изображалась ниже колен фараона. А тут она сидит на коленях абстрактного партнера и, видимо, прекрасно себя чувствует. Но это не все ассоциации, возникающие по этому поводу. Стоит чуть дистанцироваться и зигзагообразные фигурки становятся похожими на свастику, или знак солнца, символ вечного развития и круговорота миров. Это тот же знак Инь и Ян, но не в китайской, а евразийской трактовке. И, опять-таки, это сделано пластическими средствами – очень изощренными в своей кажущейся простоте.

Изобретательность Мергенова сказывается и в композиции «Автопортрет» (1971г.). В этой композиции сидит гуманоид без трех конечностей, вызывающе выпроставший единственную руку в некоем подобии «Зиг Хайль!», как бы демонстрирующем непреклонную волю «фюрера»-художника. Конечно, в этом есть изрядная доля самоиронии и эпатажа, когда человек при всех потерях как бы возрождается из пепла, да еще, к тому же, способен показать кукиш своим недоброжелателям. Но мне при этом вспоминается тюркская генеалогическая легенда, в изложении которой тюрки произошли от мальчика без рук и ног, оставленного убежавшими от врагов соплеменниками на краю болота. Его подбирает волчица и становится его женой. От них-то и происходят тюрки-ашина, ставшие прародителями всех прочих тюркских родов. Как видим, вольно или невольно, сознательно или бессознательно, но тюркские, номадические истоки Мергенова сказываются на всем его творчестве.
По Леви-Стросу, осмысление разнообразных этнических мифов — третий этап гуманизма после античного и ренессансного. Мировая стратегия мысли ныне движется к тому, что европейцы отказываются от европоцентризма. В такой ситуации любые формы этноцентризма только тормоз на пути к диалогу с миром.
Поскольку мы биологические существа, нам не дано появиться на свет в качестве абстрактного Эго. Поэтому национальное — единственный способ человеческого бытия-в-мире. Однако, бытие, по Хайдеггеру, возможно лишь как бытие-присутствие, или здесь-бытие, Dasein. Значит, в твоей национальной оболочке заключена твоя универсальная сущность. И, наоборот, в универсальности подхода к миру выражается твоя национальная исключительность. Мы обращаемся к национальному, чтобы вспомнить свой универсализм. Современный казах в этом плане ничем не отличается от тюрка VI-VIII веков, только перед ним — другая реальность, в познании которой он может быть таким же радикальным, как его далекий предок — в познании своего мира. В свое время одомашнение лошади, изобретение стремени и кожаных штанов было такой же передовой технологией, как в наши дни — компьютерная техника.

Следовательно, казахи способны существовать не только в модусе прошлого, но и в модусах настоящего и будущего, не отторгаясь от них, а воспринимая как свою соприродную реальность. И в этом плане Мергенов – это предшествующее будущее. По Лиотару, формулировку которого я использую, художник и писатель работают без каких-либо правил, работают для того, чтобы установить правила того, что будет создано: еще только будет – но уже созданным. Это импровизационное, медитативное начало столь сильно развитое у Мергенова, характерно и для ситуации постмодерна. Но я не хочу их связывать, ибо и без привязки к постмодернизму творчество Мергенова – удивительно самостоятельное и многомерное явление, не вмещающееся ни в какие «измы», а существующее поверх них всех. Если хотите, это текст, который указывает на непредставимое в самом представлении (Кант, Лиотар). Как его прочитать целиком зависит от догадливости и эрудиции читателя/зрителя/гражданина/современника.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *