В. Ю. Дунаев. УЧЕНИЕ О СТРАТЕГИЧЕСКОМ МЫШЛЕНИИ В ЗАПАДНОЙ И ДАОССКО-КОНФУЦИАНСКОЙ ТРАДИЦИИ

Западная социально-политическая традиция располагает множеством концепций принятия политических решений. Все эти концепции, подходы и модели объединяет то, что в рамках западноевропейской традиции эффективность каких-либо действий, в том числе и политических, оценивается в границах основополагающей метафизической парадигмы, восходящей к Платону. Согласно этой форме мышления, существует особый класс идеальных форм-эйдосов, образцов, моделей, проецирующихся на реальность и реализующихся посредством воли человека как цель деятельности. Поэтому стратегическое мышление заключается в определении цели-идеала, составлении плана или программы действий по его достижению и конкретных мероприятий по реализации этого плана. Эффективность политики оценивается по степени совпадения провозглашённых целей с её результатами. Вместе с тем очевидно, что идеал-образец по определению остаётся недостижимым, трансцендентным. Практика всегда отклоняется от теории, всегда существует разрыв между моделью для действия и результатами действий.
В философии Аристотеля ликвидация разрыва между практикой и теорией была препоручена практической мудрости – рассудительности (φρό-νησις). Рассудительность означает умение человека самостоятельно разобраться в ситуации и решить, чтó для него выгодно, а чтó нет. Рассудительность не может быть наукой, поскольку занимается отдельными случаями, а не общими законами, и не может быть искусством, поскольку нацелена на деятельность как πραξις, а не как на ποίησις. Поэтому рассудительность, для которой эффективность возводится в принцип, – добродетель не учёных, художников и философов, но «администраторов», «людей дела» – хозяев в своём доме и в своём городе – подобно Периклу, который занимался «делами людей», а не поиском «божественных знаний». Однако Аристотель в определении фронезиса попадает в порочный круг: если рассудительность есть способность ориентироваться в ситуации на основе знания того, «что такое хорошо, и что такое плохо» для человека, то откуда же может исходить истинное правило, определяющее выбор и становящееся нормой рассудительности?

Другой категорией для осмысления феномена эффективности является класс понятий, объединяющих такие качества личности, как хитрость или хитроумие (μητις), ловкость, находчивость, умение открывать обходные пути и т.д. Согласно Аристотелю, ловкость или хитрость в отличие от рассудительности (направленной на добро) есть способность эффективно комбинировать средства, не заботясь о качестве (нравственном достоинстве) цели. Благодаря своей гибкости, хитрость способна добиться успеха там, где для этого нет готовых рецептов и правил, там, где идёт игра интеллектуальных сил. Хитроумие греков вошло в поговорки, стало их опознавательным знаком, отличительным признаком. Разве не хитроумный Одиссей является греческим героем? Тем не менее ни в одном античном тексте нет анализа хитрости. Ф. Жюльен связывает эту парадоксальную ситуацию с тем, что хитрость определяет подвижное и неуловимое, гибкое и податливое, многообразное и неоднозначное, чтó не может быть возведено к идеальной форме-образцу и закреплено в нём (эта операция проводилась в мифах и драмах: сам Зевс в «политических целях» проглатывает Хитрость – Метиду, чтобы быть способным отражать все удары богов и людей и сохранять за собой власть на Олимпе). Греческая философия, а вместе с ней и всё последующее мышление в европейской традиции, отвернулись от постоянно изменчивой хитрости ради того, чтобы проникнуть в себетождественную сущность вещей. Тем самым философия как метафизика закрыла себе путь к предметной области политики как решения проблемы практической эффективности действий.
Концепции эффективности, базирующиеся на теоретических моделях или ограничивающиеся технической стороной дела, заходят в тупик. Например, Клаузевиц приходит к выводу, что, поскольку реальный ход войны невозможно подчинить теории по причине его постоянной изменчивости и разнообразия, то к теории ведения войны неприменима форма закона и нет другого пути объяснения военных побед, чем гений полководца. Даже при наличии детально разработанного плана приходится более полагаться на роль таланта, чем на теоретические указания. Единственное, что остаётся на долю теории – это оценка среднестатистической вероятности аналогичных случаев, из которой можно вывести способ действий применительно к сложившейся ситуации. Эти способы со временем превращаются в профессиональные навыки, действующие почти бессознательно и позволяющие выбирать «наименьшее зло» в условиях дефицита времени и недостатка информации о многих деталях ситуации. Аналогичные подходы определяют и действия политиков. Однако, подчеркивает Клаузевиц, этот метод эффективен только на уровне тактических решений. На стратегическом уровне следование любому историческому образцу, абстрактной модели или стереотипу представляет собой величайшую опасность, становится недопустимым риском.
Словом, все европейские концепции стратегического мышления в политике, экономике, военной и дипломатической области не в силах преодолеть принципиальное отличие замысла и реализации, теории и практики, рационального расчёта и случайности. Поэтому понятие «риск» внутренне присуще структуре социальной реальности и социально-политических действий и решений в европейской традиции. Современность лишь выдвинула это обстоятельство на авансцену социальной теории и политической практики.
Даосско-конфуцианская традиция не знает столь привычного для нас противопоставления теории и практики в оценке, анализе и прогнозировании рисков в силу того, что эта мысль не приемлет разделение бытия на мир идеальных форм или чистых идеальных сущностей, и реальный мир как мир их воплощений. В китайском мировоззрении порядок вещей не зависит от трансцендентного образца, но целиком имманентен реальному ходу событий. Поэтому нет «чистого знания» и «действия» как противоположных типов мироотношения, как нет и оппозиций теории и практики или мира и Бога. Тот факт, что китайцы «прошли мимо идеи Бытия или идеи Бога» делает этот тип мировоззрения крайне экзотическим для привычного нам образа мышления. Знаменитое мотто Дэн Сяо-Пина о кошке, оцениваемой не по её цвету, а по способности ловить мышей, не имеет ничего общего с той его интерпретацией, которая даётся в американских и европейских, российских и казахстанских публикациях. Во всех этих интерпретациях содержится представление о переходе власти в Китае к партии прагматиков. В этом – глубокая, принципиальная ошибка политических аналитиков. В высказывании китайского премьера, открывшего дорогу экономической модернизации Китая, не столько выражена прагматическая идеология, сколько провозглашён возврат к исконному, традиционному принципу китайского мировоззрения.
В этом мировоззрении реальность не определяется отношением идеальной модели и её эмпирического воплощения. Мировой порядок целиком и полностью содержится в реальном ходе событий. Ход вещей, их саморазвитие обусловлены Дао, а не нашим произволом и не божественным предустановлением. «Вместо того, чтобы выстраивать модель как образец для действия, китайский мудрец, скорее, сосредоточивает своё внимание на привычном ходе вещей, стараясь постичь их соразмерность и извлечь пользу из их саморазвития. И именно в этом различии между китайской и европейской традициями нам следовало бы заметить некоторую поведенческую альтернативу для нас самих: вместо того, чтобы строить идеальные формы, а потом проецировать их на реальные вещи, не лучше ли попытаться приблизиться к обнаружению реальных факторов, благоприятных для нужного нам действия, рассмотрев ситуацию во всем ее объёме?» [1]. Даосско-конфуцианское понимание стратегии заключается в том, чтобы заставить работать на нас реальные силы ситуации, дать эффекту развиваться своим ходом в соответствии с логикой начавшегося процесса. По словам Ли Цюаня, стратегия выбирает форму в зависимости от потенциала ситуации. В этом случае, в полном соответствии с выводами синергетики, «малыми усилиями» можно добиться «большого успеха». «Идея “неотвратимости” хода вещей и естественной гарантии успеха (для того, кто умеет им воспользоваться) пронизывает всё учение китайцев» [2]. Опора на заложенный в ситуации потенциал определяет такие черты стратегии, как ориентация на постоянно меняющиеся обстоятельства и отсутствие заранее составленного плана.
Таким образом, древнекитайский стратег: 1) основывает свои расчёты на переменных величинах, которые не могут быть определены заранее; 2) учитывает не только материальные, но духовные и моральные факторы; 3) рассматривает любой процесс в терминах взаимодействия участников. Эта стратегия не приемлет никакого заранее составленного плана, не строится в соответствии с каким-либо проектом, но основывается на расчёте соотношения сил по неким правилам, призванным очертить конкретную ситуацию во всех её стратегически значимых аспектах. У стратега вообще нет какой-либо цели, намеченной заранее. Результат имплицирован ситуационной логикой, или способностью направлять ситуацию по желательному руслу. «Мудрый стратег скользит по течению, он умеет пользоваться факторами, которые работают на него, чтобы придать событиям, ситуации выгодное ему направление ещё до того, как они начнут претворяться в жизнь. Когда потенциал ситуации оказывается полностью на его стороне, он начинает решающее сражение и успех ему гарантирован» [3]. Искусный стратег побеждает потому, что враг «уже побеждён»: победа имплицирована задолго до реального сражения. Вступление в бой – только результат той трансформации ситуации, которая произведена заранее. Франсуа Жюльеном проведено интереснейшее сопоставление базисных установок и стратегий формирования смысла в западноевропейской и китайской культурах через присущие им различия в военных стратегиях.
Основополагающим принципом стратегии древних китайских трактатов по военному искусству было требование всячески избегать лобового столкновения с противником. Нужно не уничтожать противника, лишая тем самым себя возможности использования ресурсов другой стороны, а деструктурировать его. Эта стратегия и имеется в виду в знаменитой максиме Сунь-цзы: «Одержать сто побед в ста сражениях – это ещё далеко не всё. Победить армию врага, ни разу не вступив в бой – вот верх совершенства» [4].. Стратегия деструктурирования противника заключается в следующем: определённым образом расставить войска, сообразуясь с диспозицией противника, означает действовать «в лоб»: обрести же преимущество над диспозицией противника, не прибегая к какой-либо конкретной расстановке своих войск, значит действовать «окольным путём». Вместо того чтобы заниматься размещением своих сил в ответ на построение противника, я держу его под контролем именно за счёт того, что у меня самогó какое-либо отчетливое построение отсутствует. В рамках отношений первого типа, т.е. лобового столкновения, обе противоборствующие стороны сковывают себя конкретными, частными формами. При втором типе отношений одна из сторон ещё не приобрела определённой формы, и тем самым не даёт противнику разглядеть себя и выработать линию противодействия. Побеждает тот, у кого в запасе «на один обход больше», кто стоит «выше по течению событий», а потому может манипулировать противником, оставаясь для него «непроницаемым».
В отличие от Китая, в Греции примерно с VII в. до н.э. утвердился такой порядок ведения военных действий, при котором в лобовом столкновение фаланг одним махом добывается окончательное и предельно ясное решение: всё или ничего. Конечно, и в Греции тоже не пренебрегали всяческого рода военными хитростями, коварными уловками, шпионажем, дезинформаций и т.д., но «обходной путь» никогда не рассматривался как принцип ведения войны. Разительный контраст греческой доблести классической эпохи и китайской стратегии находит себе обоснование в структурной гомологии между фалангой и организацией полисной жизни, с одной стороны, и искусством обхода и организацией социально-политической жизни Поднебесной, с другой. «Фаланга, а с ней и вся логика фронтального противостояния, могли бы служить концентрированным выражением пути, избранного греческой культурой» [5]. Полисная жизнь структурно организована вокруг прямого столкновения мнений, выстраивания в суде, в театре, на собрании (агоре) друг против друга рядов аргументов спорящих сторон, эквивалентно тому, как выстраиваются друг против друга фаланги на поле боя
Эффективность состоит не в уничтожении противника, но в адаптации или в преобразовании ситуации на основе её собственных потенций. «Представляя мир человека как мир нестабильный, обречённый на прерывистость, как мир эфемерный и находящийся в постоянном движении, не имеющий принципиального порядка, который был бы заложен в него изначально или присущ ему в его развитии, европейская мысль не может воспринимать эффективность иначе, как путь рискованного вмешательства в ход событий; только такое вмешательство и может быть ответом на непредзаданность событий, единственным шансом добиться успеха» [6]. В традиционном китайском понимании стратегии нас привлекает, прежде всего, исключение самогó понятия риска. Китайская традиция скептически настроена по отношению к активным действиям. Ведь все противодействующие силы рано или поздно объединяются. Тот «толчок», который даёт ситуации наше воздействие на неё, амортизируется, его волны затухают и эффект растворяется. В отличие от политических актов в европейском понимании, преобразование ситуации ориентировано на эффект непрерывности. Китайская мысль подводит нас к констатации: «Всё непрерывное постоянно “разворачивается”, “утолщается” и “уплотняется”, а значит, при постоянном накоплении ресурсов, становится всё более могущественным». Поэтому не следует стремиться приближать успех силой, но нужно дать ему возможность наступить как бы самому по себе: «Всё получается так, как будто это не я всеми силами рвусь к успеху, а сама ситуация имплицирует его, развиваясь по нарастающей: предписание ловко внедрилось в привычный ход вещей и больше не ощущается в нём» [7].
В отличие от действия, всегда локализованного и «точечного», всегда заметного, почти театрального, преобразование происходит во всех точках целого, поэтому его эффект диффузен, не привязан к определённому месту и времени, проявляется всюду и одновременно. Хороший стратег и политик отличаются тем, что их предписания «пробираются» в реальность, в привычный ход вещей, как бы растворяясь в нём, и делаются незаметными, неуловимыми. Стратегическая эффективность тем выше, чем она незаметнее.
Перед реальностью открыт путь к изменению, поэтому не требуется никакого внешнего воздействия, никакого насилия для разворачивания ситуации себе во благо. Мудрец, политик, стратег находят момент зарождения пока ещё трудно различимой, подспудной тенденции, которая, в стадии её проявленности, неминуемо начнёт изменять ситуацию, направлять ход событий. Здесь закладывается основа успешного осуществления будущих действий. Опасности и риски должны обнаруживаться на стадии появления самой малой трещинки. Если обнаруженную трещинку не заделать, то она будет последовательно превращаться в трещину, щель, расщелину – пока не превратится в пролом. Поэтому всё решается на сáмой ранней стадии, в критический момент зарождения тенденции к изменению ситуации. Рискованное действие привносит нечто, не заданное в самóй системе. Если же процесс подчинён в сáмом своём истоке, в имплицитных конфигурациях развития, то впоследствии уже незачем прибегать к инициативе рискованного действия. Как говорил Лао-цзы, не следует ничего предпринимать – и тогда не останется ничего такого, что не было бы не сделано.
Не-деяние нельзя понимать как полную пассивность. Здесь поможет такая аналогия. Мэн-цзы приводит следующую притчу: «Среди жителей владения Сунн был такой, который возымел печаль по поводу того, что его всходы на поле не растут. Он начал подтягивать их руками из земли. Вернувшись домой сам не свой от таких усилий, он сказал своим домашним людям: “Ну и намаялся же я сегодня! Я помогал всходам расти!” Сын его побежал в поле разглядывать ростки, а они все завяли» [8]. Чтобы помочь росту растений, не нужно тянуть вверх их стебли, но нужно обрабатывать землю, на которой они растут. Освобождая растения от всего того, что препятствует их естественному развитию, мы содействуем их росту. Аналогично должна строиться и область политики. Бесполезно применять силу для изменения ситуации. Хорошим правителем является тот, кто, снимая принуждения и привилегии, способствует тому, чтобы каждый мог жить по своемý собственному усмотрению (sponte sua – спонтанно, по своему почину). Таким образом, не-деяние – это синергетическое взаимодействие человека со спонтанным, естественным ходом вещей, с потоком жизни, с онтологическими началами организации реальности. «Стратегическая линия, не направленная ни к каким определённым целям, не застывает в каком-то одном виде, а следует за всеми поворотами событий, имея полную возможность ими воспользоваться» [9]. Тем самым, следование логике имманентности означает избавление от риска.
Даосскими мудрецами разработаны рецепты и логика достижения политической эффективности через управление посредством программирования имманентного, «спонтанного» развёртывания ситуации. Стратегия смысла, какой она выступает особенно отчетливо у Мэн-цзы, состоит в том, что для успеха необходимо как активное личное участие, так и пассивная открытость объективным процессам. Аналогично ставится вопрос и в даосизме: «Дао в качестве пути, которым надо следовать, не позволяет провести различие между правилом поведения (прежде всего в политическом плане) и процессом, посредством которого сама реальность неустанно обновляется» [10]. Тем самым снимается оппозиция естественноисторической и конструктивистской парадигм социальной онтологии. Чтобы эффект, предусмотренный с самого начала, «сбылся как неизбежное», был приведён к самостоятельному проявлению, обусловленному инверсией самой ситуации, нужно действовать в направлении, противоположном программируемому результату: «Прежде чем что-либо ослабить, следует его сначала укрепить; прежде чем что-либо низринуть, следует сначала дать ему подняться» [11].
Как отмечает В. Г. Буров в своем исследовании особенностей модернизации тайваньского общества и других стран дальневосточного региона, принципиальное отличие между западным и китайским капитализмом состоит в том, что в первом случае социально-экономические проблемы решаются после того, как они возникли, в то время как во втором случае стремятся проводить такую политику, которая позволяет избежать возникновения социальных проблем [12]. Это – не что иное, как основополагающий принцип китайской стратегии: «Эволюция должна протекать таким образом, чтобы конфликты были разрешены ещё до того, как они должны были бы возникнуть» [13]. Никлас Луман отмечает, что в дальневосточных культурах «конфликты и чреватые конфликтами бинарные схематизмы дискредитировались морально» [14]. Китайская политическая элита играет роль артикулятора всеобщей воли всего политического сообщества, а не собирателя различных интересов его членов. Благодаря конфуцианской идеологии обеспечивалось единство сознания народа и правительства. Соединение власти и идеологии, политическая интеграция нации позволяли осуществлять любые государственные мероприятия. Творцы экономической реформы были осмотрительны, тщательны и добросовестно подходили к выработке общей стратегии реформы, её этапов, а также конкретных мероприятий. Эффективность политики правительства в области экономики объяснялась тем, что она была чрезвычайно гибкой, эластичной, меняющейся в зависимости от обстоятельств, внутренних и внешних факторов: на каждом этапе развития принималась новая тактика, предлагались новые мероприятия и решения.
В специальной литературе различается директивное, информационное и концептуальное управление. Информация должна пониматься не только в коммуникативном, но и в организационном аспекте. Концептуальный метод управления при этом выступает как манипуляция свободным выбором. «Концептуальный метод управления – это такой метод управления организационными и общественными системами, а также отдельно взятыми индивидами, при котором объект управления, ощущая себя свободным, действуя по собственному разумению и в своё благо, тем не менее, находится в створе разрешённого в данной системе множества стратегий» [15]. В то же время следует отметить, что искусство манипулирования информацией и коммуникацией (смысловыми структурами социальных взаимодействий) как технология скрытого управления уходит корнями в глубокую древность. «Искусство составлять поэтапный многошаговый план взаимодействия между людьми со скрытой от посторонних целью, применяя многочисленные хитрости и ловушки для достижения успеха, является с древнейших времён отличительной чертой мышления и поведения китайских государственных деятелей, дипломатов и военных» [16]. Приемы этого искусства были описаны, обобщены и представлены в виде рецептов или алгоритмов управления в различных ситуациях в ряде древнекитайских трактатов.
В культуре Китая предмет высказывания всегда держится «на расстоянии намёка», уклончивые речи не разворачиваются в цепочку аргументов и тем самым не дают возможности привести контраргументы, открывая вместе с тем путь к бесконечной игре и манипуляции. Сентенции Конфуция направлены на чисто контекстуальное «приведение в соответствие», поддержание баланса, восстановление упорядоченности без посредничества теоретических конструкций. Совершенномудрый противостоит приверженцам той или иной школы, той или иной философской позиции как раз потому, что у него нет собственной позиции, нет заранее установленных правил. «Вместо того, чтобы в пику другим теориям выдвинуть свою, он перестраивает спор, как бы становясь на точку зрения всей совокупности позиций», удерживая дискурс в его «верхнем течении». Результатом подобной кодификации ситуации спора, реконфигурации позиций спорящих сторон (на деле – фиктивных, искусственных оппозиций, придающих ценность чему-то одному в отличие от чего-то другого, то есть противопоставляющих реальность самой себе) оказывается, что, «в то время как другие спорят, доказывая разные “за” и “против”, Мэн-цзы устанавливает мировой порядок» [17].
Поскольку определяющим фактором соответствия становятся конкретные обстоятельства, «конфуцианская мысль в принципе пресекает всякий поиск определения (каковой неизбежно стал бы поиском тождества в многообразии моментов и ситуаций). Следовательно, ни к какой “истине” эта мысль не ведёт; она не умеет абстрагировать нечто в качестве “сущности”, становящейся “общей”. Но поскольку эта мудрость не замыкается в конкретных определениях, она всегда открыта любой возможности и благодаря своей непредвзятости охватывает все позиции; её чертой становится то, что она ничего не исключает» [18]. На этом антидискурсивном механизме и основано совершенство регуляции, которая, не поднимаясь до обобщений, становится глобальной, налаживая единство не посредством теоретических абстракций, а гармонизируя внутреннее сообщение между собой всевозможных аспектов вещей, причём эта слаженность каждый раз проявляется уникальным образом. Концепция политической эффективности адекватна даосско-конфуци-анскому пониманию реальности как процесса, не имеющего сверхчувственного плана или умопостигаемой сущности, процесса, всецело разворачивающегося в плане имманентности (Ж. Делёз, Ф. Гваттари). Логику имманентности даосизма «нельзя понять, если не вписать её в собственную перспективу: в логику поисков эффективности (особенно в политике)» [19]. Поскольку социальный мир, как и всё другое, пребывает в состоянии непрерывной трансформации, то его цельность и связность нельзя мыслить с помощью законченных формул. Принцип регуляции как нахождение меры, поддержание равновесия и порядка не может быть преобразован в истинность через обобщение, общее определение меры (например, как «золотой середины»). «Конфуций, по сути дела, никогда не высказывает ничего конкретного и ничего иного, кроме единственного требования регуляции» [20] через скольжение и постоянное преображение смыслов, указывающее на целостность, в которой разыгрывается отношение требующих регулирования противоположностей, не определяя её, не связывая с каким-либо пристрастно обособленным содержанием (дискурсивной позицией).
Опыт построения виртуального политического пространства в традиционном китайском учении о стратегии политического управления особенно важен с учётом того обстоятельства, что социально-политические конфликты, угрозы и риски институциональным порядкам социума в нашу эпоху приобретают специфические черты кризиса интеллектуально-символических структур.

Примечания

1. Жюльен Ф. Трактат об эффективности. М.; СПб., 1999. С. 9.
2. Там же. С. 22.
3. Там же. С. 21.
4. Цит по: Жюльен Ф. В обход или напрямик: Стратегия смысла в Китае и Греции. М., 2001. С. 30.
5. Жюльен Ф. В обход или напрямик: Стратегия смысла в Китае и Греции. С. 38.
6. Жюльен Ф. Трактат об эффективности. С. 38.
7. Там же. С.С. 26, 27.
8. Мэн-цзы. СПБ., 1999. С. 49.
9. Жюльен Ф. Трактат об эффективности. С. 42.
10. Жюльен Ф. В обход или напрямик: Стратегия смысла в Китае и Греции. С. 254.
11. Лаоцзы. Даодэцзин //Лаоцзы. Обрести себя в Дао. М., 2000. С. 158.
12. См.: Буров В. Г. Модернизация тайваньского общества //www.abbyy. ru_index_r.htm.
13. Жюльен Ф. В обход или напрямик: Стратегия смысла в Китае и Греции. С. 59.
14. Луман Н. Власть. М., 2001. С. 50.
15. Конотопов Ю. А. Проблема концептуального управления организационными и общественными системами //www.tiara.narod.ru.
16. Грачёв Г. В., Мельник И. К. Манипулирование личностью. М., 2003. С. 61.
17. Жюльен Ф. Трактат об эффективности. С.С. 229, 232.
18. Там же. С. 216.
19. Там же. С. 268 – 269.
20. Там же. С. 217.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *