ЧТО ЗНАЧИТ – БЫТЬ СОВРЕМЕННЫМ? (О некоторых тенденциях в современной казахской литературе).

Один из самых больных. вопросов современного литературного процесса — это состояние текущей литературной критики. Без настоящей критики связь «писатель-читатель» пускается на самотек. Художественная литература из духовного аккумулятора эпохи — превращается в сфинкс, которому каждый молится по — своему. Кое-кому она может показаться не общественным явлением, а проявлением субъек¬тивизма. Кроме того, не надо забывать, что современные писатели творят в эпоху энергичнейшего расцвета средств массовой информации, кино, телевидения, эстрады, спорта, следовательно, бороться за читателей им труднее, чем своим великим и невеликим предшественникам. Не надо также забывать, что количество писателей у нас в данное время чуть ли не равно количеству читателей.
Что касается современной критики, она стала слишком академичной. Беда ее как раз в чрезмерном профес¬сионализме, который приводит к эстетизму, узкой специализации и релятивизму. Если пишут рецензию, то ограничиваются набором обще¬принятых эпитетов, если статью, то залезают в такие дебри, которые могут растрогать только специалистов. Такое положение и в Союзе, и у нас в Казахстане. Молодые люди, не успев стать критиками, переходят в литературоведы. Литература воспринимается не в ее живой связи с современностью, выво¬дится не из современности, а из каких-то забытых или полузабытых стилевых традиций. Разбирается не авторская концепция, а ее далекая предыстория. Прототипов героев и персонажей ищут не в современности, а в истории литературы. Эта тенденция когда-то была свежей струей в литературном процессе, но теперь тормозит его, превращается в свою противоположность. Если постоянно уходить в «предания старины глубокой», мы так и не прорвемся к таким значительным писателям современности как Айтматов, Гранин, Бондарев, Трифонов. Настала пора судить о них не только по сообщениям зарубежной печати.
Критика , наряду с принципиальностью и дальновидностью должна быть чуткой, маневренной, диалектичной. Только тогда ее можно назвать современной. А если она не хочет менять своих окаменевших взглядов, если она так и не поверит, что земля вертится, то колесо истории…Впрочем, колесо истории ничего не сделает консерваторам от критики — они также будут получать зарплату, имена их останутся на том же пределе известности, также будут выходить их «безупречные» книги. Тормоза инерции иногда сильнее колеса истории… Уже достаточно много говорилось о критических «обоймах», о комплиментарности и перестраховке, о резинообразных эпитетах, которые впору и великану, и карлику. В «Литературной учебе» даже был поднят вопрос о тяжкой доле критиков из провинции, который, кстати, требует должного к себе внимания. Почему бы печатным органам или союзам писателей не проводить ежегодный конкурс на лучшую самодеятельную работу по литературной критике? В любом случае это освежило бы литературный процесс.
Что касается собственно современной казахской критики, только-только формирующем свой облик, она все никак не вырастет из-под асфальта догм и самозапретов. Выходят монографии, печатаются статьи, (в основном – рецензии), но нет самостоятельного взгляда на литературу, нет критической концепции, нет своего кредо. Вернее, есть, но до того изношенные, что им давно пора в музей или в печку.

На мой взгляд, в данное время в казахской литературе действуют четыре поколения писателей — поколение основоположников , военное, послевоенное и, так сказать, поколение дебютантов, которые пока нахо¬дятся в стадии становления. Следовательно, действующими мы можем назвать только три писательских поколения.
Но даже при таком сокращении разные поколения писателей по-разному сориентированы на миссию искусства и литературы. Известно, что в основе всех тем, концепций, тенденций писателя лежит жизнен- ный опыт — свой и своего поколения. Родись М.О.Ауэзов сейчас, он написал бы свою знаменитую эпопею по-другому. Но тогда в 20-х, 30-х, и Ауэзов , и его современники писали так, как от них требовала эпоха, т.е. с четких классовых позиций, с явно выраженной социальностью и почти публицистически обнаженной авторской идеей. Поколение Сабита Муканова в чем-то главном сохраняет такой стиль и по сегодняшний день.
К военному поколению можно отнести таких писателей, как А.Нурпеисов, И. Есенберлин, Т. Ахтанов.
На трудных дорогах самой кровопролитной в мире войны они вынесли гуманистический пафос своих произведений и неизбывную боль за прошлое своего народа. Их творчество совпало с периодом повышения
национального самосознания казахского народа, с периодом бурного расцвета экономики и культуры нашей республики. Продолжая традиции М. О. Ауээова, Нурпеисов и Есенберлин развили историческое направление в казахской литературе, которое, немного погодя, было подхвачено и углублено О.Сулейменовым и А. Алимжановым, и, которое в данное время достигло художественного расцвета в исторической прозе Абиша Кекильбаева. Впрочем, историзм — неотъемлемое качество всех младописьменных литератур, в том числе, и казахской. Так или иначе дань историзму отдали все крупные писатели и военного, и послевоенного поколения.
Но даже в этом контексте, или благодаря ему, особого подъема исто¬рическая традиция казахской литературы достигла в поэзии Олжаса Сулейменова.
О.Сулейменов раздвинул временные и пространственные рамки казахской и не только казахской поэзии. Сделал поэзию этнографией, а этнографию-поэзией. Притом философский пласт и того, и другого не исследован до сих пор. Но несмотря на глубочайший, кровный интерес к истории, он оставался остросовременным поэтом, поэтом эпохи НТР и зарождающегося афро-азиатского движения. Показательно, что eго первый поэтический сборник «Аргамаки» и поэма, посвященная первокосмонавту мира вышли в один и тот же звездный, космический год. Тот факт, что именно в то время в казахской литературе появился русскоязычный казахский поэт — свидетельство, с одной стороны, наступающих перемен в мировоззренческой ориентации в союзных республиках, а с другой — мощного вихря времени, который эти перемены подготовил. Значение поэзии О. Сулейменова в том, что он вместе с Аланом Медоевым, Муратом Ауэзовым положил начало путешествиям в «колодец времен», явился одним из основоположников исторического направления в казахской литературе, став, по существу аккумулятором, создавшим силовое поле новаторских поисков в казахской литературе.
Таким образом, к представителям разных поколений казахских писателей нужно столько подходов, сколько в них писательских индивидуальностей, но, к сожалению, современная казахская критика ко всем писателям подходит одинаково догматически. Если поверить рецензиям, печатаю¬щимся в «Жулдызе» или «Просторе», то у нас все писатели пишут одинаково хорошо и масштаб у всех одинаково … средний. Но ведь так не бывает! Даже если есть два хороших писателя, они хороши по-разному. Даже в мировоззрении одного большого художника обычно бывает несколько этапов. Задача критика — разобраться в них, показать их неслучайность и диалектику. А у нас некоторые критики конкретный анализ произведе¬ния заменяют битьем авторитетами и бесплодными упражнениями в словесной казуистике. Сложность современного литературного процесса в том, что, хотим мы того или нет – это мировой процесс. В век сверхнасыщенного коммуникационного обмена нельзя быть свободным от стилевых, формотворческих и иных влияний мировой литературы. А наши литературные лоцманы не в силах преодолеть территориальные границы Казахстана. С другой стороны, группа критиков, которые более сносно знают мировую литературу, слабо ориентируются в творчестве своих соотечественников. Однако ориентация на те или иные изыски мирового искусства не должна заслонять поисков и обретений собственной литературы. В противном случае, критик такой ориентации превратится в сноба, который брезгливо морщится от любого проявления самобытности и свое¬образия не похожего по окраске на ритуальную роспись его идола.
И еще. У казахов есть хороший обычай почитать старших и преклоняться перед их сединами. И действительно, у нас есть аксакалы, которым можно, не стыдясь, поклониться до земли. Но как быть с теми, которые существуют в литературе лишь за выслугой лет? И не только существуют, но и требуют к себе почтения и внимания, хотя произведения их не дают для этого особых оснований. Думаю, ответ ясен сам по себе. Закон естественного отбора нигде не действует так сильно как в искусстве. Нетерпимость к критике — показатель незрелости общественного сознания. Лучший ответ критику — чувство собственного достоинства, выражающе¬еся в своевременном устранении недостатков. Современной критике мало быть социальной или эстетической, она должна стать философской. Критики-эстеты похожи на муравьев, ползаю¬щих по безупречным линиям Венеры Милосской, но неспособные посмотреть на нее с рас- стояния. Восторг перед красотой должен быть не профессиональным, а прежде всего, человеческим. Иначе это не восторг, а эмоция определенной дозы. Философская критика не дегустирует произ¬ведение по крохам, а летит над ним, потому она способна охватить его целом. Прежде всего надо понять авторскую концепцию, а ассоциации появятся сами собой. Следовательно, философская критика — это критика философско-эстетического анализа авторской концепции. Она подходит к произведению так, как будто ничего кроме этого произведения не было в искусстве. И если оно (произведение) способно выдержать такой подход, то в подлинности и значительности его/ее не приходится сомневаться.
Таким образом, задача критика: относиться к искусству независимо от привходящих соображений, не деля писателей на юнцов и аксакалов, без каких бы то ни было групповых пристрастий, считая высшей мерой для всех лишь меру таланта и даже ее проверяя более высшим мерилом — современнастью. Обычно, насколько произведение современно, настолько оно и вечно.
Но что такое современность как литературоведческая категория? Трудно дать однозначное определение. Современно то произведение, которое пробуждает в человеке извечную тоску по совершенству, мечту о взаимопонимании, раскрепощает чувства и мысли, уносит вдаль неосознанных, но хороших побуждений. Современность — это мера интеллектуальной честности автора, мера его жертвенности во имя истины, мера любви к людям. Современность – это когда автор в противостоянии всем и всему, концентрирует в себе дух времени и выражает то, что для других невыразимо. Парадоксальным образом современен тот автор, который не летит вместе со всеми в едином потоке, а создает свое пространство, обратное общему течению. К примеру, если бы в Древней Греции кучка неординарно мыслящих людей не выступили бы против мифологического сознания, не было бы феномена философии. Не будь реформ Петра и последовавшего за ними поворота к Европе, не было бы современной России. Если бы Абай не совершил переоценки ценностей в казахской этносфере 19 века, мы бы до сих пор оставались на патриархально-родовом уровне миропонимания. Современность – это не только отрезок времени, в котором мы родились, но и наше отношение к нему, наша мысль о современности. Если после этих предварительных замечаний перейти к современной казахской прозе не секрет, что в данное время атмосферу в казахской литературе делают писатели послевоенного поколения. Но и среди них есть тенденции перспективные и бесперспективные. В наше время хорошего профессионального уровня мало, нужно быть современным в том смысле, которое раскрыто выше. А это значит, жить заботами не только родной литературы, но и всей современности.
В этом смысле наиболее перспективными и даже в чем-то однотипными представляются поиски таких внешне несхожих писателей как Дулат Исабеков, Абиш Кекильбаев и Оралхян Бокеев.
В. Гусев в капитальном исследовании «Герой и стиль» легализовал, дал право на жизнь в теории,
(на практике оно давно уже живет), новому течению в современном социалистическом реализме,
которое он словами Пушкина назвал «истинным романтизмом».
«Истинный романтизм» — это выдвижение на первый план духовного начала как такового, «опрокинутое», однако, в действие и огромное многообразие, многоцветность жизни, это соответственно, стремление про¬верить человека, природу, жизнь на высших регистрах — на пределе их проявления, это, соответственно, напряжение «музыки» (Блок), ритма , всего многомерного изобразительно-экспрессивного арсенала творчества. Отсюда внимание к истории, к дальним странам, к высоким проблемам родины, любви, фольклора, к единению разума и стихии жизни, к резким и крупным характерам, к бытию личности, как именно личности во всей ее и духовности, и психологизме, и «биографизме», к «музыке и поэзии» слова в высших, напряженнейших их проявлениях».
В. Гусев употребляет понятие романтизма в узком и широком смыслах. В узком смысле — это развитие романтической традиции мировой и, как он убедительно доказывает, русской литературы, а в широком смысле это- неортодоксальный, философско-эстетический, гуманистический взгляд художника на жизнь и миссию искусства. Понятие романтизма в узком смысле обедняет содержание этого богатого оттенками течения, сводит его лишь к развитию уже имевшихся формалистических элементов искусства, оно как сказал бы сам Гусев, «тезисно», потому, что ограниченно. Более верным, а главное , перспективным представляется понятие романтизма в широком смысле, т.е. как нового уровня социалистического реализма, характерными чертами которого являются — повышенный интерес к проб¬лемам духовного, понимаемого как целостность познавательного, нрав¬ственного, эстетического начал в человеке, культ интеллекта и харак¬тера, мужчины и женщины, красоты и познания, ярко выраженный эстетизм, концептуальность, проникновение в пласты духовной потенции личности, всепроникающая диалектика, глубина и высота авторской позиции. Но в таком случае, понятие современного романтизма требует уточнения, выявления своей специфики. Чем, например, он отличается от предыдущей романтической традиции? Тем, что это романтизм на новом уровне, на новом диалектическом витке. Если романтизм XIX века можно назвать мятежным романтизмом, то к современному романтизму скорее всего подходит эпитет «философский». Современный романтизм может проявлять себя только в виде философского романтизма, в виде «духовных авантюр» (Томас Манн), интеллектуальных приключений. Это романтизм не столько мятежа и бунта, сколько осмысления, постижения жизни, неоднозначного подхода к явлению, растревоженного сознания. Для философского романтизма важно и «зачем жить», но еще больше «Как жить».
Вообще, романтизм, как течение в искусстве, всегда появляется в достаточно зрелом обществе, которое, не довольствуясь достигнутыми ценностями, хочет еще и других ,новых, неизведанных. Это доказательстве того, что общество стоит перед какой-то новой ступенью развития. И первыми постигают это новое, неизведанное именно романтики. Они интуитивно ставят проблемы, которые позже перейдут в разряд научных, общественных и т.д.

Философский романтизм, предмет искусства из плоскости социального переводит в пространство духовного. Он ищет личность не в социально-политических константах, а в ее духовных проявлениях, в личностных признаках, именно бытием и развитием личности определяя вышеозна¬ченные константы.
Таким образом, философский романтизм — это новый уровень социалистического реализма, реализм эпохи развитого социализма, реализм диалектики личности и общества, человека и природы, человека и ноосферы. Философский романтизм — это реализм плюс фантазия, раскрепо¬щенность сознания, раздвижение рамок пространства и времени, восприятия и памяти, бесконечный интерес к диалектике познания и самопознания личности. Философский романтизм — это жизнь по кантовскому категоричес¬кому императиву, бытие в мировом потоке, преклонение перед прекрасным в человеке, природе и обществе. Главная проблема в философском роман¬тизме — человек как сложная духовная структура. Уровень общения – межличностный.
Конфликты-человек и природа, человек и познание, человек и память, человек и человек. Конечно, это не исчерпывающий перечень, но именно высота конфликта помогает вскрыть, скажем, Ч. Айтматову или Д. Гранину взаимосвязь личности и общества. Стиль — не утверждающий, а вопрошающий, концептуальный. Герои¬ — не положительные и отрицательные, а прекрасные и безобразные, противо¬речивые, сложные. Представителями философского романтизма в союзном масштабе можно назвать А. Битова, Д. Гранина, Ч. Айтматова, В. Шукшина, Ю. Трифонова, Ю. Бондарева. Перечень опять-таки не исчерпывающий, а так сказать, пунктирный, разведывательный.
Философский романтизм — распространенное художественное течение современности. Он характерен не только для советской литературы, но и для многих прогрессивных писателей мира. Если взять, скажем, «Назову себя Гантенбайн» Макса Фриша, можно обнару¬жить в нем все элементы романтической эстетики -условность, симво¬лику, притчу, интеллектуализм, возможные и невозможные варианты темы, поклонение прекрасному, протест против распадения человека на социальные роли.
Что касается философского романтизма в Казахстане, то он у нас имеет давние, хотя и не совсем осознаваемые традиции. Правда у нас и в те времена не было литературной критики, и если сейчас назвать имена Махамбета, Ахан-серэ, Биржана, Абая, Чокана Валиханова, Султанмахмута Торайгырова, как первых казахских романтиков, это может вызвать удивление. Но никто не удивится, если причислить к ним ранние произведения С. Сейфуллина, М. Ауэзова, С.Ерубаева.
Особенно показательно в этом отношении творчество замечатель¬ного казахского писателя Саттара Ерубаева, ушедшего из жизни в 23 года. Уже в далеких 30-х он смотрел на своих героев не только с классовых позиций, но и с позиций прекрасного, гуманистически. Если М.О. Ауэзов и в то время был всесторонне образованным этногра¬фом и историком, оригинальным востоковедом, складывавшим первые исто-рические традиции в казахской литературе, то С. Ерубаев, не уступая своему великому современнику в образовании и эрудиции, целиком был предан современности, перестройке жизни, быта, культуры казахов на социалистических началах, полагая, что путь к вершинам цивилизации лежит через переработку, прежде всего, русской, а значит и европейской культуры. В стихах, балладах, выступлениях, в незаконченном романе «Мои сверстники» С. Ерубаев импонирует современному читателю именно европейским стилем мышления, широтой космоса культуры, преклонением прекрасному. Безусловно, что если бы не безвременная смерть, он многое сделал бы в этом направлении, в направлении философского романтизма.
В 60-е гг. в Казахстане это направление, прерванное войной и послевоенной разрухой, продолжили и развили — О. Сулеименов и частич¬но А. Алимжанов и И. Есенберлин. В поэзии эта тенденция была выражена Тулегеном Айбергеновым, Мукагали Макатаевым, Фаризой Унгарсыновой. В те годы романтизм был гораздо сильнее в поэзии и музыке, чем в прозе. Ситуация изменилась в 70-х.
Роман Г. Мусрепова «Улпан – ее имя», вызвавший в свое время недоумение казахстанской критики, был началом нового витка романтизма в казахской прозе. В данное время яркими представителями философского романтизма в казахской прозе являются Дулат Исабеков, Абиш Кекильбаев и Оралхан Бокеев. Это – писатели совершенно разные по темам, стилевым признакам, или авторской позиции, но их объединяет нестандартность подхода к теме, современность, высокая писательская культура, концептуальность, трагедийность, интерес к человеку, а не к заданным биосоциальным характеристикам.
Герои Исабекова обычно посторонни всем остальным персонажам, но не чувствуют себя посторонними, активно вмешиваются вроде бы не в свои дела, но не морализируют, а сострадают, берут какой-то нравствен¬ный груз на себя. У Исабекова очень развит мотив жертвенности. У писателя повышенный интерес к нестандартным социальным ситуациям типа вокзал, дорога, прохожий, незнакомая местность. Его привлекают личности, способные к юридически и морально нерегламентированным дей-ствиям, красивым поступкам. В то же время персонажи Исабекова всегда социально прописаны. Автор высекает романтику не из условности и символа, как скажем, Бокеев, а из нестереотипного поступка, оригиналь¬ного характера, необычной ситуации. Возможно потому в творчестве Исабекова не последнее место занимает юмор — ровный, естественный, прекрасный. Никто до Исабекова в казахской прозе не раскрыл так всесторонне и последовательно психологию и философию добра.
Для Исабекова человек интересен как целостность, характер и тем тягостнее ему, а вместе с ним и нам, видеть разрушение целостности, антицелостность. Раннее творчество Исабекова посвящено как раз изучению антицелостности, изображению пережитков байско-феодального сознания.
В повести «Гаухартас» писатель выступает против рутинных обычаев степи, по которым молодая прекрасная девушка выдается за недалекого парня, духовно слепого и глухого, единственной страстью которого был уход за лошадьми. В «Беспокойных днях» случайный человек навсегда ранен чужой несложившейся судьбой. В «Молчуне» и «На отшибе » писатель удивляется тому сколько может вытерпеть человек из-за равнодушия и черствости окружающих. Притом не только вытерпеть, но и считать такое отношение к себе нормой, совершенно не беспокоиться о себе ни в настоящем, ни в будущем.
Подлинной зрелости и мастерства Исабеков достигает в романе «Половодье». В «Половодье» поражает строгий реализм и тонкая симво¬лике, культ красоты и знаний, максимализм, который можно назвать и гуманизмом. История благородной любви юной девушки Багилы к писателю Жасыну позволяет Исабекову взглянуть на современность с позиций удивленной юности и усталой зрелости, женского отчаяния и духовной косности, народной мудрости и социального благополучия, которое, однако не означает автоматически благополучия нравственного.
Современность писателя определяет уровень конфликта в его произведениях. У разных эпох и конфликты разные. Они градируют даже в пределах одной эпохи. В 60-х гг., например, бурное развитие науки и техники, вызвало повышенный интерес к науке и людям науки, что нашло свое отражение и в искусстве, особенно, в «сциентистских» рома¬нах и повестях Д. Гранина. Но в 70-х,когда акцент с творчества и про¬изводства перешел на досуг и потребление, более актуальным стал Ю. Трифонов с его «бытовой» прозой.
По уровню конфликта последний роман Исабекова есть обретение не только для казахской литера туры. Здесь речь идет не о производстве и быте, а о назначении человека. Конфликт, кажущийся бытовым, на самом деле — мировоззренческий .
В романе, не такое уж высокое должностное лицо, по праву власти без всякого повода выгоняет из купе известного писателя, занявшего там место раньше него. Он не знает кого выгнал и не хочет знать, ибо интересы его не выходят дальше того района, который он возглавляет.
Его нисколько не волнует, что он кого-то оскорбил, лишил законного права. Случившееся он расценивает как несколько досадный, но тем не менее, обычный дорожный эпизод. Жертва его высокомерия уходит, унося в груди не только обиду, но и главным образом, горечь за человека, унизившего доверенную ему должность, а вместе с ней и себя. Как видите, с одной стороны, абсолютная беспечность, автоматизм в поведении, а с другой, понимание и сострадание, постоянная работа мысли, красота поступка. Такой уровень конфликта может быть только в фило¬софском произведении. Из всех вышеназванных писателей Исабеков наиболее близок традиционному романтизму, к европейской традиции романтизма, к традиции Эдмона Ростана. Герои Исабекова выглядят экзотично в казахской прозе, т.к. у них европейская манера мышления, высокая общественная сознательность и не присущая многим персона¬жам казахской прозы решительность в поступках, чуткость и отзывчивость. Очевидно, что Исабеков на новом уровне продолжает традиции казахского романтизма, заложенные Саттаром Ерубаевым.
У Абиша Кекильбаева ориентация на восточную классику и восточ¬ную философию (имеется а виду дух произведений, а не их построение). Кекильбаев успешно развивает историческое направление казахской прозы, связанное с именем М.О. Ауэзова. Но все же Кекильбаева без всяких натяжек можно отнести к философскому романтизму, ибо исторические изыскания для него не самоцель, а повод к эстетическому восприятию и философско¬му размышлению. Он не идеализирует прошлое, не тоскует по нему, а скор¬бит о хрупкости не только человеческой жизни, но и целых государ-ственных формирований. Скорбит потому, что это не абстрактные туман¬ности, а опять-таки,форма функционирования человеческих сущностей, форма бытования неповторимого мировоззрения, оригинальной цивилизации. Теоретикам литературы предстоит также исследовать трансформацию творческой индивидуальности самого Кекильбаева, который, как известно, начав с остросовременной «бытовой» прозы «неожиданно» перешел на прозу историческую. Если для Исабекова характерен культ красоты и познания, интерес к психологии добра, то для Кекильбаева — интерес к психологии зла, культ труда и искусства, единственных, по мнению писателя ценнос¬тей, способных преодолеть тлен и разрушение бессмысленно градирующей и деградирующей природы.
Но, по концепции Кекильбаева даже труд и искусство, любое начинания бессмысленны, если их некому передать, некому продолжить. Трагедия персонажей Кекильбаева в том, что они не хотят поверить своему чувству, своим глазам, гласу справедливости в своей душе, а те, которые верят себе, уважают собственное достоинство, способны к творчеству и состраданию, обычно, находятся под пятой тех, кто давно и навеки растоптал в себе честь и человечность. Таковы ситуации в «Хатынгольской балладе», «Кюе»»,»Конце легенды». Очень показателен конфликт «Состязания». Влиятельный баи устраивает состязание, чтобы выдать свою дочь за достойнейшего, т.е. поступить по справедливости, а она достается юро¬дивому. И это естественно, потому что ни со стороны отца, ни со стороныi женихов не было искреннего чувства к девушке, ответственности за ее судьбу. Кекильбаев как бы говорит, что если человек не мыслит, не чувствует, не сострадает, не стремится сознательно преодолеть водоворот случайностей, то ему суждено быть рабом обстоятельств, беззащитной добычей в когтях судьбы. Кекильбаёев хочет найти первоистоки Зла, но не находит, и как бы предупреждает, что зло многолико, всепроникающе, а беспечность и бездумие сторонники зла.
То, что Исабеков показывает непосредственно, Кекильбаев — опосредованно. Его творчество, как бы , медаль, обращенная к нам оборотной стороной. И только удивившись этому, «повернув» медаль», мы увидим то, что видит писатель, его авторскую идею. А она в том, что бессмыслен¬ности, суете, хаосу бытия человек не может сопротивляться в одиночку, что даже творения ума и фантазии человека бессмысленны, если их некому передать, что нежизнеспособна любая формация, попирающая честь и достоинство человека. Что касается нашего современного сознания — оно должно быть подготовлено к общению не только с настоящим, но и с будущим, с прошлым. Мы должны ощущать себя наследниками не только социалистической цивилизации, но и национальной культуры, тонко пони¬мать диалектику национального и социального, временного и вечного, быть способны к любому виду общения. Как видим, концептуальная основа философского романтизма Кекильбаева впечатляюще солидна, но она .не лежит на поверхности. На поверхности только экзотика, но Кекильбаев ценен как раз, не ею, а своей бескомпромиссной философией, глубиной авторского подхода к теме, пессимистическим изображением, в основе которого оптимистическая надежда на художественную зрелость читателя. Мы здесь не касаемся романов Кекильбаева, потому что они требуют особого, более обстоятельного анализа, притом на уровне моно¬графии, а не статьи.
Если Исабеков и Кекильбаев продолжают те или иные традиции казахской литературы, то у Оралхана Бокеева нет предшественников в избранном им направлении. Обычно Бокеева сравнивают с Ч. Айтматовым, но это сравнение неправомерно, так как они творят в несходящихся коор-динатных системах. Сходство у них чисто внешнее, хотя масштаб сравним.
Союзная критика, хорошо зная творчество Ч.Айтматова, не на должном уровне знает литературу союзных республик. Потому она зачастую пре¬увеличивает влияние Айтматова, скажем, на казахскую литературу.
О.Бокеев не имеет предшественников в казахской прозе потому, что он удивительно современный писатель, писатель последней четверти ХХ века, с его урбанистическими, экологическими проблемами, рационализмом и прак¬тицизмом, НТР и отчуждением, угрозой мировой войны и борьбой за мир. Почему Бокеева «пропустили» в казахской критике, а союзная приняла его более, чем благожелательно? Казахская критика не поверила само¬бытности его таланта, не поняла его «странных» героев, но как раз эта самобытность, даже уникальность, привлекли к нему внимание критики союзной. Круг нравственных, социальных и иных проблем Бокеев разрешает на философско-эстетическом уровне. Ему важно не только понять, но и эмоционально пережить, потому накал страстей автора не может оставить читателя равнодушным, повергая его в недоумение, восторг, негодование, заставляет сострадать и мыслить. Стиль Бокеева — страстный монолог во имя прекрасного. Он скорее поэт, чем прозаик, но он не стал поэтом, ибо с самого начала был философом. Такая сложная духовная динамика автора и героев его делает духовно неоднозначными, сложными, драматичными. В произведениях Бокеева поражает сеть аллегорий, тонкая символика, умение в обыденном, примелькавшемся факте увидеть значительное, сложное, символическое. Бокеев нигде не заимствует свои притчи, они рождаются у него тут же, на наших глазах и мы становимся свидетелями, того, как из обыкновенное факта можно сделать необыкновенную сказку. Основной мотив творчества Бокеева — Человек и Природа, Одиночество и Пространство. На первый взгляд, эти странные в век развития коммуникаций и средств сообщения мотивы, далеко неслучайны именно в последней четверти — ХХ века. Одиночество персонажей Бокеева надо понимать не в социальном, а в фи¬лософском смысле. Это одиночество — не отчуждение от людей, а напротив — желание слияния с миром, желание не потерять в суете и дрязгах быта космического начала своего «я», того начала, которое связывает нас с природой, миром, с историей и предысторией человечества.
Личность у Бокеева не некто, а нечто. За героями Бокеева всегда стоит какая-та сила, которая выше их и которая как демон Сократа, диктует им те или иные поступки. Но это не мистицизм, а преклонение перед человеком в его природно-обнаженной сути, в его первородстве, без которого невозможны ни социальные, ни нравственные, ни какие-либо иные ипостаси человека. Второй мотив прозы Бокеева – пространство — всегда противостоит одинокому человеку. Пространатво — это поле, таящее в себе, тут и там, зерна человеческой сути, человек должен пре¬одолеть и добыть эти зерна, найти свою сущность. Человек и пространство как пальцы и струны ведут вечные темы любви и ненависти, добра и зла, прекрасного и безобразного. Писатель слушает их музыку и хочет донести до нас — читателей эпохи НТР, которым вечно некогда, которые пресыщены разного рода информацией и которые хотят только одного — отдохнуть, расслабиться, помечтать, удивиться прекрасному. Потому и совре¬менен Бокеев, что улавливает именно эти тенденции читательского вос¬приятия. Но он не подлаживается под читателя, а беседует на занятные темы. Особенно показательна в этом отношении повесть «Снежная девушка». Здесь уже бьет в глаза возросшее техническое мастерство и философ¬ская зрелость писателя. По бескрайней, как белое море равнине беспомощной черной точкой ползет трактор с санями. Куда он движется? Что он хочет привезти? Как отважились три парня, сидящие в тракторе отправиться неизвестно куда по такому пространству?
Почему их: именно трое?
Хотя по фабуле ясно куда и зачем они отправились, читателя не поки¬дает необъяснимая тревога, которая по ходу действия все возрастает и возрастает. И наконец, становится ясно, почему в тракторе трое, а допустим, не двое. Ведь для конфликта добра и зла хватило бы двух человек. Но оказывается есть еще промежуточный слой людей, которые всю жизнь находится между добром и злом, не выбирают ни то, ни другое, озабоченные только тем как набить брюхо и сберечь свой покой. В конечном счете, они вредят самим же себе, но не подозревают об этом. Итак, трое в пространстве, каждый выбирает свою дорогу. Один остается на границе добра, другой идет на битву со злом, чтобы возможно, стать злом еще хуже, а третий, каким был, таким и уходит, подальше от добра и зла, туда где эти понятия неразличимы, в многоголосицу и многоцветье, где нет всепокоряющей белизны, на которой невозможно стыть неопределенным пятном. Но сила философско-роман-тивеского таланта Бокеева в том, что история рассказанная им не только сказка или притча, а обыкновенный рассказ с обыкновенными социально-определемиыми героями и обыкновенной фабулой. Только идея необыкновенна,ибо необыкновенно авторское проникновение в заурядный казалось бы конфликт…
Таким образом, Исабекова, Кекильбаева и Бокеева с полным основанием можно отнести к направлению философского романтизма в Казахстане, которое особенно укореняется в советской много¬национальной литературе с конца 70-х и начала 80-x гг .Если Исабеков — романтик европейской ориентации, то Кекильбаев-восточной. Особое место в казахской прозе занимает по своей самобытности философский романтизм Оралхана Бокеева. Даже входя в распространенную тенденцию современности каждый из трех писателей имеет свою ориентацию, свой стиль, свое мировоззрение. Если совре¬менную казахскую прозу сравнить со сферой, то глубиной сферы будет Кекильбаев, высотой — Исабеков, а Бокеев — пространством. Это не значит, что современная казахская проза начинается и кончается этими тремя писателями. Просто на данный момент они вырвались вперед, идут во главе направления и потому к ним требуется чуть большее внимание, чем к остальным. Надо заметить, что не писатели делают Время, а Время – писателей, хотя позже бывает наоборот. А против веления времени возражать бессмысленно. Это все равно, что плевать против ветра.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *