Айман Кодар. 2.1.2 Стихотворение «Золотая Орда» и причины распада великой империи монголов

Ауэзхан Кодар

ЗОЛОТАЯ ОРДА

По преданию, Бату, основатель Золотой Орды, стал ханом после того, как его дед, Чингисхан, поставил в его честь белую юрту с золотым порогом.

Золотая орда, как ты стала, скажи, золотой?
Твои воины пали и величье развеяно в прах,
Теперь нет ничего, что когда-то кипело ордой,
Только церкви стоят, как тогда, о семи куполах.

И мечети стоят, и все также кричит муэдзин,
Где же наши жирау – Кетбуга иль ногай Казтуган?
Почему же из них не поет свою песнь ни один,
Тараторит лишь рэп вместо джира в джинсах мальчуган.

Да и я свои вирши, признаться, на русском пишу,
Хоть бы мог на казахском, когда б уши имелись для них.
В наше время родное как будто лишь варварства шум,
Отрицаем свое, чтобы лечь под богатых чужих.

Даже Тенгри зазорно казахам теперь почитать,
Того Тенгри пред коим стоял на коленях Чингис.
Вечно синее небо – обитель, но не пустота,
Храм и бог в синеве в мирозданье едином слились.

Купола храмов всех рукотворны, но этот иной,
Он и сам и творенье, и в твореньи оживший творец,
Он и книга – битиг, он и путь наш небесно-земной,
Бытие как биенье согласных с наитьем сердец.

Что с того, если даже исчезли шаманы-баксы,
Почитай аруахов, скоро будешь и сам аруах.
Вечно синее небо, а солнце как будто часы,
Инструмент для людей, отрицающий начисто мрак.

Золотая орда, я такой же, как ты, золотой,
Я – казах, называвшийся прежде кипчак и монгол.
Потом звался ногаем, в Сарае был славным мурзой,
Внук Чингиса, Бату, посадил бы меня на престол.

Но я б встретился прежде с великим каганом самим,
И на миг показался бы мир как с горошинку мне.
Мне б поставили юрту и был бы порог золотым,
Все бы поняли знак и подняли б меня на кошме…

Ничего не ушло. Степь – дворец из сокрывшихся плит,
Там такая казна, о которой никто и не слышал.
Вечно Синее Небо все также над нами стоит,
Выше всяких церквей и мечетей столпившихся выше [67, с. 184-185].

 

Стихотворение «Золотая Орда» написано позже стихотворений, вошедших в цикл «Дорога к степному  знанию». Хронологически оно относится к циклу «Птицы и Ангелы», впервые опубликованном в №23-24 журнала «Тамыр» в 2009 году, и после в 2011 году вышедшем в виде отдельной книги «Встреча в Поднебесье: Махамбет, Магжан Жумабаев, Ауэзхан Кодар», куда помимо поэзии А.А. Кодара вошли его переводы.

Стихотворение начинается  с эпиграфа: «По преданию, Бату, основатель Золотой Орды, стал ханом после того, как его дед, Чингисхан, поставил в его честь белую юрту с золотым порогом». Автором эпиграфа является сам А.А. Кодар, поэтому автор не указан. Но откуда, из какого предания берет данные          А.А. Кодар? В Чингиз-наме мы видим описание подобного ритуального разделения власти: «Когда (сыновья Джучи)  они прибыли на служение к своему [деду] хану, хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана ; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана» [39, с. 92].

Где Саин-хан — это по примечанию В.П. Юдина — это Бату, Иджан — Орда-Эджен, Шайбан — пятый сын Джучи. [39, с. 26].

Но что означает слово «орда»? В.П. Юдин извлекает много значений, отмечая, что «Слово «орда» является общим для тюрко-монгольских языков и считается исконным в словаре этих языков. Его исходное значение — юрта, ханская юрта, дворцовая юрта, парадная юрта, из которого выросло новое значение — ставка, резиденция хана, правителя» [39, с. 22].

Что касается русского восприятия слова «орда», то здесь В.П. Юдин говорит о прибавлении таких значений как — кочующее племя, скопище, толпа, орава, ватага. Под Ордой, подчеркивает В.П. Юдин, в течение долгого времени  разумелась Золотая Орда [39, с.22].

Интересно, что термин «Золотая Орда» встречается больше в русских источниках, тогда как в восточных Улус Джучи, по свидетельству Б.Д. Грекова и А.Ю. Якубовского, называли Синей Ордой.  Но ведь Синяя Орда — это Орда Эджена, так почему же под ней подразумевалась Золотая Орда? В.П. Юдин пишет о территории, распределенной с помощью цвета юрт между наследниками: «Распределена была территория улуса, полученного самим Джучи от Чингиза, простиравшаяся от Яика до Иртыша, т.е. термины «Белая Орда» и «Синяя Орда» в качестве официальных названий держав не применялись, а имели переносные, метафорические значения и использовались: Синяя Орда — для обозначения удела Орда-Эджена, левого крыла Улуса Джучи, а Белая Орда для обозначения удела Бату, правого крыла Улуса Джучи [39, с. 27].

Затем наступает период завоевательных походов Бату на запад, в результате чего граница между владениями Бату и Орда-Эджена, по мнению                   В.П. Юдина смещается, что и вызывает путаницу в арабо-персидских источниках в наименовании. Говоря о мусульманских источниках, Б.Д. Греков и А.Ю. Якубовский, отмечают: «В мусульманских источниках имеются три термина — «Улус Джучи», «Кок-Орда» и «Ак-Орда», — каждый из которых или совпадает с Золотой Ордой, или является ее частью, или перекрывает ее» [49, с.60].

В.П. Юдин, опираясь на материалы Б.Д. Грекова, А.Ю. Якубовского, М. Вяткина, Б.А. Ахмедова, утверждает, что Золотая Орда отождествлялась с Белой Ордой, что подтверждают данные Чингиз-наме [39, с.28].

Также В.П. Юдин приводит стоящее особняком мнение А.В. Митрошкиной, которая считает, что Золотая Орда была центром Улус а Джучи, Белая Орда — его левым крылом, а Синяя Орда — правым [39, с.29].

Но если брать во внимание приведенные Б.Д. Грековым  и А.Ю. Якубовским границы Золотой Орды, «На северо-востоке в состав Золотой Орды входил Булгар с его областью, на севере граница проходила по русским княжествам, на юге Золотая Орда владела с одной стороны Крымом с его приморскими городами, с другой — Кавказом до Дербенда, а иногда и до Баку, также северным Хорезмом с городом Ургенчем, на западе — степями до Днестра и дальше, а на востоке — до Западной Сибири и до низовьев Сыр-дарьи» то сложно не согласиться с В.П. Юдиным в отношении наименований и расположения Золотой Орды [49, с.61].

Золотая орда, как ты стала, скажи, золотой?
Твои воины пали и величье развеяно в прах,
Теперь нет ничего, что когда-то кипело ордой,
Только церкви стоят, как тогда, о семи куполах.
(Приложение 1)

Темой стихотворения является Золотая Орда и причины ее падения. Стихотворение диалогично. Автор обращается к Золотой Орде и удивляется былому ее величию, от которого не осталось заметных следов. Под церквями автор подразумевает и русские земли, завоеванные Бату. После курултая 1235 года в Каракумах, было решено пойти на юго-восток Европы. Как гласит Лаврентьевская летопись: «Во главе армии стал сын Джучи Бату, у которого правой рукой был знаток юго-восточной Европы, участник победы на Калке, Субэдэй» [50].

Естественно, на пути к Европе лежала Русь: «Бату двинулся к средней Волге. Главные силы Бату, продолжая поход на запад, завоевали земли кыпчаков, буртасов, мордвы и всю страну Каспийского и Азовского морей до юго-восточных пределов Руси, именно до Рязанской земли». [49, с.209]

Затем его войско покорило Рязань: «16 декабря 1237 г. татары обложили Рязань. Шесть дней держались защитники. На седьмой день город пал. Жители были частью перебиты, частью сожжены. Убит был и князь Юрий Игоревич» [49,  с.211].

«Отсюда войска татарские двинулись на Владимирское княжество, но не прямым путем на Владимир, а кружным, через Коломну и Москву». Такое движение, как объясняет Б. Д. Греков,  не давало шансов князю                                Ю. Всеволодовичу отступить в Москву «уничтожив Москву в качестве опорного пункта, Бату направился на Владимир», к которому подошел уже 3 февраля 1238 года. «7 февраля пал Владимир, а особый отряд, посланный Бату, одновременно занял Суздаль». Был предпринят и второй поход Бату на Южную Русь, в результате которого «На Нижней Волге образовался центр Золотой Орды, поставивший в зависимость от себя завоеванные и даже незавоеванные (Новгород) русские земли» [49,  с.212].

Церкви А.А. Кодара символизируют не зависимость, а освобождение от монгольского ига. Здесь они представлены как симулякр, символ без содержания. То есть церкви стоят, а ига над ними уже нет.

И мечети стоят, и все также кричит муэдзин,
Где же наши жирау – Кетбуга иль ногай Казтуган?
Почему же из них не поет свою песнь ни один,
Тараторит лишь рэп вместо джира в джинсах мальчуган.
(Приложение 1)

А вот мечети дают повод задуматься. Почему в монгольском государстве были мечети? Ведь у монголов была иная религия.  По свидетельству Ф. Энгельса: «Само собой разумеется, что при каждом завоевании более варварским народом ход экономического развития нарушается и уничтожается целая масса производственных сил. Но в огромном большинстве случаев при прочных завоеваниях дикий победитель принужден приноравливаться к тому высшему «экономическому положению», какое он находит в завоеванной стране». И у Бату была определенная выгода от торговли, завоевания завоеваниями, но «особенное внимание Бату обратил на возрождение городской жизни и связанной с ней торговли, от которой видел для своей казны большие доходы» из-за чего был благосклонен к мусульманам, о чем свидетельствует приведенный Б.Д. Грековым ал-Джузджани: «живший и XIII в. и написавший сочинение на персидском языке под названием «Табакат-и-Насири», т. е. «Насировы таблицы» [51, с.245].

Автора можно считать современником монгольского нашествия на юго-восток Европы, ибо умер ал-Джузджани в 60-х годах XIII в. Вот его слова: «Он [Бату] был человек весьма справедливый и друг мусульман;  под покровительством его мусульмане проводили жизнь привольно. В лагере и у племени его были устроены мечети с общиной молящихся, имамом и муэдзином. В продолжение его царствования и в течение его жизни странам ислама не приключалось ни одной беды ни по его [собственной] воле, ни от подчиненных его, ни от войска его. Мусульмане туркестанские под сенью защиты его пользовались большим спокойствием и чрезвычайной безопасностью. В каждой области иранской, подпавшей власти монголов, ему [Бату] принадлежала определенная часть ее, и над тем округом, который составлял удел его, были поставлены управители его» [49, с.63].
А.А. Кодар обращается к великим временам из наших дней, из XXI века, в котором ни мечети, ни церкви не несут следов Золотой Орды. Он говорит от лица XXI века, ценности и поэты которого изменились. Здесь наблюдается конфликт сменных эпох. Автор недоволен тем, что о поэзии жырау нет ни слуха, ни духу, тем, что исконно степное, казахское поэтическое искусство променяли на западный речетативный стиль. Далее, развивая эту мысль, автор признается, что и сам грешит  тем, что пишет не на родном языке.

 

Да и я свои вирши, признаться, на русском пишу,
Хоть бы мог на казахском, когда б уши имелись для них.
В наше время родное как будто лишь варварства шум,
Отрицаем свое, чтобы лечь под богатых чужих.
(Приложение 1)

И находит в этом глобальную тенденцию к чрезмерной толерантности, доходящую до ксеномании, чрезмерному пристрастию ко всему чужому, и может привести к ксенократии — господству чужеземцев посредством внедрения своей культуры.

Автор видит, как в истории из-за варварского образа жизни, монголы были оцивилизованы завоеванными ими странами. Видит, как они утеряли свое тэнгрианство. Эта утеря культурно-религиозных ценностей, гибкость, толерантность, несмотря на описанный выше чингизизм, и способствовала распаду Золотой Орды, по мнению А.А. Кодара.

Даже Тенгри зазорно казахам теперь почитать,
Того Тенгри пред коим стоял на коленях Чингис.
Вечно синее небо – обитель, но не пустота,
Храм и бог в синеве в мирозданье едином слились.
(Приложение 1)

Чтобы объяснить, почему А.А. Кодар видит в небе обитель, обратимся к «Степному  знанию», где автор сравнивает пустоту в буддийском и тенгрианском понимании: «Поэтому буддийская пустота – пустота аннигиляции, исчезновения из мира. Тенгрианская пустота, напротив, пустота неизведанного, неожиданных сюжетов бытия, неведомых возможностей. Она не исчерпывается идеей преодоления абсурда. Ее надо понимать в смысле хайдеггеровского бытия, которое не совпадает с сущим, поскольку таит в себе целый мир не всегда проявляющийся в данный момент» [9, с. 142].

То есть, небо — обитель  новых возможностей. А почему среди поклонников неба автор называет именно Чингисхана? Потому что в Билике явно показано продолжение древнетюркской небесной традиции: «от Неба, силою Всевышнего Бога, нисходит победоносная помощь, а на земле помощью его явилось благоденствие; летние кочевки его стали местом ликованья и пированья, а зимние кочевки приходились приятные и соответственные. Когда благостью Великого Бога я обрел эти значения и изыскал сам собой эти мысли, то по этой причине спокойствие, ликованье и пированье достигли и до сего времени. После этого и до пятисот лет, до тысячи, десяти тысяч лет, если потомки, которые родятся и займут мое место, сохранят и не изменят таковой юсун и закон Чингисхана, который от народа ко всему пригоден, то от Неба придет им помощь благоденствия, непрерывно они будут в веселье и пированье; Господь мира (Вселенной) ниспошлет им благоденствие; люди будут молиться за них, они будут долговечны, и будут наслаждаться благами» [38, с. 326].

А также Чингисхан призывал каждый народ верить в то, во что верили их предки. И по иронии судьбы его собственный монгольский народ не смог сохранить в чистоте все заветы Ясы и стал перенимать чужие религии ради торговли и международных отношений.

Купола храмов всех рукотворны, но этот иной,
Он и сам и творенье, и в твореньи оживший творец,
Он и книга – битиг, он и путь наш небесно-земной,
Бытие как биенье согласных с наитьем сердец.
(Приложение 1)

А.А. Кодар дает нам экскурс в казахский язык, где наблюдает интересные связи: «Көк по-казахски — “небо”; “память, сознание” — көкей. Когда казах в чем-то убеждается или нечто осознает, он говорит: “көкейге қонды” (в сознании угнездилось). Здесь мы видим удивительно пластичное сополагание макро- и микромира. Все понятия образуются на небе и лишь потом “угнездаются” в сознании. Здесь можно увидеть и прообраз платоновского Мира Идей, и декартовское припоминание» [9, с. 136].

Для  А.А. Кодара — тюркский мир развивается по универсальным мировым канонам, поэтому он не может быть хуже или не развитее западных культур.  Касательно отождествления неба с куполом, а купола с сознанием, А.А. Кодар приходит к следующему выводу: «Таким образом, тюркский бог Тәңірі — это трансцендентный церебрально-речевой аппарат, прилетающий-угнездающийся в сознании тюрка, когда это необходимо» [9, с. 137].

Также интересно упоминание А.А. Кодаром книги-битиг, которую он производит от слова «біту» в значении беременеть. А что такое беременность как не предтеча нового бытия?  А.А. Кодар также понимает, что другие более «цивилизованные» народы может смущать  отсутствие священного писания в тенгрианстве, но именно в этом отсутствии он видит безпосреднеческое сообщение между Небом/Богом и человеком: «Тәңір — в отличие от семитского Яхве, бог без писания и в отличие от Аллаха, не имеет посланника. Это объясняется тем, что он растворен в тюрках как богоизбранном народе и народ в свою очередь — в нем. Каждый тюрк — живая книга Бога. И, видимо, неслучайно книга по-тюркски — бітіг, т.е. то, что зачато, наделено бытием, имеет конкретную форму». [9, с. 137].

Что с того, если даже исчезли шаманы-баксы,
Почитай аруахов, скоро будешь и сам аруах.
Вечно синее небо, а солнце как будто часы,
Инструмент для людей, отрицающий начисто мрак.
(Приложение 1)

Почитание аруахов — духов-предков было распространено и в древнетюркских каганатах, и у монголов, поэтому А.А. Кодар здесь обращается скорее всего к своим современникам, которые забыли о духах. «Монголы говорят об умершем: «Он стал Тенгри». Только лишившись всех человеческих черт, тюрк отождествляется с богом. Тем не менее, тюркское небо — это не пустой космос, а небо предков и Тенгри тоже — не пустая абстракция, а бог-предок. Здесь важен этот культуросозидающий круговорот, где нет места варварству и отчуждению, где, наоборот, все обжито и приведено в порядок. Потрясающе, что у тюрков нет интереса к космосу как таковому, их интересует только социальный космос» [9, с. 138].

Касательно законов «Ясы» на покоренных монголами землях складывается двойственное впечатление. С одной стороны в самой «Ясе» прописывается толерантность к чужим вероисповеданиям: «Он постановил уважать все исповедания, не отдавая предпочтения ни одному. Все это он предписал, как средство быть угодным Богу» [38, с. 326].

С другой, есть объективная реальность, в которой чингизим жестоко подавлял завоеванные народы в вопросах свободы совести: «Но «Яса», конечно, нарушалась как жителями империи, так и самими Чингисидами. Это объясняется тем, что «Яса» Чингисхана регламентировала лишь нормы кочевой жизни. В большинстве покоренных монголами стран, в частности, в Средней Азии и Иране, где издревле существовала своя правовая традиция, подчинить население новому праву было чрезвычайно трудно. Правовая система монголов, выработанная на основе обычного права кочевников и преимущественно для кочевников, в иных условиях оказывалась крайне неудобной. Многие стороны социально-бытовой и общественной жизни оставались вовсе не регламентированы «Ясой», а отдельные ее положения вступали в противоречие с религиозным мусульманским правом и обычаями местного населения. На этой почве возникали столкновения между блюстителями «Ясы» и местным населением, оборачивавшиеся, как правило, трагедией для последних» [52].

Позиция А.А. Кодара совпадает с позицией Чингисхана, создателя «Ясы». Он не намерен поступаться своими исконными убеждениями и принимать влияния чужих культур, он за то, чтобы вспомнить истоки и поклониться им.

Сравнение солнца с часами отсылает нас снова к древнетюркским надписям, в коих говорится: «Время (т.е. судьбы, сроки) распределяет небо (т. е. Бог), (но так или иначе) сыны человеческие все рождены с тем, чтобы умереть» [С. Малов. Памятники древнетюркской письменности. Москва, издательство Академии Наук СССР, 1951, с. 43]. Бог здесь показан вечным синим небом, а солнце сравнено с его часами. Ведь не зря говорят: «Найти место под солнцем» или «Тебе не светит эта работа». Освещение солнцем как кут и хварна несет человеку только хорошее, благое. А также солнце не терпит загадочности. Оно освобождает от лжи, притворства. На солнце все хорошее и плохое выявляется. Чингисхан мыслится А.А. Кодару человеком солнца, сторонником правды, открытости. А под мраком автор подразумевает мелкие интриги, придворную ложь, лесть, не достойные того, чтобы быть в сознании потомков Чингисхана.

Далее лирический герой А.А. Кодара придается мечтаниям, ведь то, о чем он говорил выше — некая утопия, ведь время нельзя обратить вспять и вернуть прежнее сознание и его ценности.

Золотая орда, я такой же, как ты, золотой,
Я – казах, называвшийся прежде кипчак и монгол.
Потом звался ногаем, в Сарае был славным мурзой,
Внук Чингиса, Бату, посадил бы меня на престол.
(Приложение 1)


Лирический герой А.А. Кодара очень тонко переплетен с самой личностью автора. Лирический герой называет себя золотым, исходя из того, что по своей родословной  автор происходит из рода Алтын, если быть точнее Алтын-Сыгай, младший жуз. Многие годы А.А. Кодар исследовал шежире/генеалогию рода Алтын и выдвинул теорию о происхождении данного рода от ветви хана Шигая. Поэтому далее, показывая этногенетические изменения, приведшие к появлению этноса казахов, автор претендует на власть. Интересна здесь работа со временем. Автора будто бы не волнуют огромные временные отрезки, разделяющие его с Потрясателем Вселенной. В его стихотворении становится даже возможной их встреча:

Но я б встретился прежде с великим каганом самим,
И на миг показался бы мир как с горошинку мне.
Мне б поставили юрту и был бы порог золотым,
Все бы поняли знак и подняли б меня на кошме…
(Приложение 1)


А.А. Кодар берет  символическое благословление от Чингисхана, преодолевая всю родословную и временные ограничения.  Лирический герой А.А. Кодара в своих мечтах становится прямым наследником империи и обретает власть, которая в свою очередь дает ему надежду не сдавать своих позиций.

Ничего не ушло. Степь – дворец из сокрывшихся плит,
Там такая казна, о которой никто и не слышал.
Вечно Синее Небо все также над нами стоит,
Выше всяких церквей и мечетей столпившихся выше.
(Приложение 1)

Степь и степной дух  вместе со смелыми мечтами наполняют сердце поэта. Эти строчки нас снова отсылают к древнетюркским надписям: «Когда было сотворено (или возникло) вверху голубое небо (и) внизу темная (букв.) бурая земля, между (ними) обоими были сотворены сыны человеческие (т.е. люди)» [25, с. 36].

То есть, в тюркской картине мира между землей и небом стоит человек, а вот между человеком и небом, человеком и землей нет никаких посредников. Строфически, первые две строки повествуют о земле и ее богатствах, а последующие две возвышают нас к небу, показывая, что никакие посредники в виде религиозных институтов не нужны. Контакт может быть осуществлен напрямую, надо только поднять голову и посмотреть вверх. И слово выше здесь употреблено в сравнительной степени — компаратив: качественное.

Таким образом, стихотворение «Золотая Орда» по жанровой принадлежности — элегия, в которой автор призывает вернуться к правде, к несокрытости, к истокам. Он грустит из-за падения Золотой Орды, причиной которому служит переход от монгольских верований к исламу, в результате чего начинаются распри между правителями. Автор путешествует по временам. Здесь есть и настоящее, и прошлое, переплетенные друг с другом посредством мечты лирического героя. Автор рвется к первозданности, к нерукотворному началу человечества.

На каком-то временном отрезке, по мнению А.А. Кодара, все пошло неверным путем. Кочевой мир был очень праведный, справедливый, правдивый. Начиная со скифов, заканчивая монголами. Автору хотелось бы вернуть мир к нелгущему сознанию. Ложь может извратить любой факт, ведя от катастрофы к катастрофе, а праведным путем все можно было бы сохранить и приумножить. Автор воспринимает кочевой мир как праведный мир, который исчез, потому что не ожидал лжи от других. И на протяжении всего стихотворения автор призывает нас вернуть этот мир или вернуться туда самим.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *