Валерий Мерлин. Эпителий Родины или тактильный объект идеологии

Валерий Мерлин

Эпителий Родины или тактильный объект идеологии

«Это – ухо! Ухо величиною с человека! я посмотрел еще пристальнее и действительно, за ухом двигалось еще нечто, до жалости маленькое, убогое и слабое. И поистине, чудовищное ухо сидело на маленьком, тонком стебле – и этим стеблем был человек! …» (Ницше 1990, 100).

На первый взгляд может показаться, что речь идет об ухе филолога – о способности понимания, переросшей все остальные способности, но посмотрев пристальнее, мы узнаем Ухо Хайдеггера. Мы узнаем это ухо в лицо, узнаем лицо этого уха: именно у Хайдеггера орган слуха становится специфически человеческим органом – органом чуткости человека к Бытию: это орган величиной с человека.

По определению Ницше, человек-ухо, человек, имеющий много чего-то одного и не имеющий ничего другого – это калека наизнанку, umgekehrte Krüppel. Ницше в таком случае – дважды инверсированный калека: «У меня самые маленькие уши – и это немало интересует женщин. Я анти-Осел par excellence» (Ницше 1990, 574).

Маленькое ушко имеет преимущество перед большим ухом — это орган чувственности: Ницше соблазняет читателя случаем соблазниться.

 

Но разве Хайдеггер соблазняет нас чем-то другим?

Бытие пребывает и присутствует, лишь за-трагивая своим запросом человека […] Постав повсюду непосредственно подступает к нам и затрагивает нас (Хайдеггер 1997, 19,22).

Этот слух связан не только с ухом, но одновременно и с принадлежностью человека к тому, на что настроено его существо. А человек остается на-строен (ge-stimmt) на то, исходя из чего о-пределяктся (be-stimmt) его существо. В этом о-пределении человек затронут и окликнут неким голосом (Хайдеггер 1999, 94)

Человек узнает голос Бытия, потому что человека задевает его прикосновение. Голос Бытия потрясает состав человека. Бытие подступает и затрагивает. «Скрытая сила вопроса о Бытии» – это сила эротического прикосновения.

Ухо человека и ушко женщины устроены одинаково: это органы, чуткие к соблазну – органы специфической чуткости к соблазну. Можно предположить, что это один и тот же орган – Нос Философа: «теплый аромат живого тела – вот моя стихия, мой “нос” и, в сущности, вся моя философия» (Розанов 2000,55).

Существуют мыслеорганы (Мамардашвили) – органы-протезы, органы-расширения тела, органы без тела, и существует тело без органов (Делез) – пустое место расширения, которое нуждается в органах.

Познает не ум. Под чувственностью следует понимать тело… тогда речь может идти о расширенной чувственности, а не естественно со-природной и раз навсегда данной (Мамардашвили, 1996, 51).

Тело без органов приобретает органы или, точнее, покупает их (поскольку приобретение требует инвестиций): это экспансивное, завистливое, бесконечно соблазняемое тело, которое однако невозможно соблазнить, поскольку свою чувственность тело делегирует в органы: тело создает органы чувственности наподобие органов бюрократического аппарата. Тело расширяет чувственность: оно приобретает не органы, а дополнения и расширения тела, хотя ничего кроме дополнений и расширений не имеет и само является приставкой к своим протезам.

Органы тела – точки его контакта с миром. Приобретая органы, тело увеличивает поверхность контакта: универсальный орган расширения – кожный покров.

Дополнением к телу без органов является и само тело. Это касается прежде всего феминистского проекта тела, поскольку тело в феминизме конструируется как проект — как то, что женщине предстоит приобрести (Butler 1993, 221). Расширение чувственности соответствует поиску альтернативных сенсорных модальностей (Irigaray 1993), а покупка органов – проекту киберфеминизма (Haraway 1991). Для Иригарэ тактильная чувствительность — забытый оригинал зрения, украденный глазом у тела. Женщина возвращает себе украденное у нее самоощущение: тело наращивает кожный покров.

Существует еще один орган, расширяющий тело без органов — тоталитарное тело. Для Делеза полное тело социума это и есть тело без органов, которое играет телами как своими органами, и так же, в принципе, обстоит дело с «народным телом» Бахтина.   Нельзя однако отрицать, что приобретая народное тело, Бахтин приобретает уникальный орган, который позволяет телу быть больше самого себя. Народное тело – орган расширения границ тела: тело растягивает кожный покров.

Нельзя отрицать и тот факт, что тоталитарное тело нас волнует: «все мы ранены в Бытии» (Мамардашвили), «мы захвачены чем-то, что больше нас» (Бибихин). Тоталитарное тело волнует, потому что оно задевает за живое. Вопрос о тоталитарном теле звучит для русского уха как вопрос о тактильной чувствительности.

В современном гуманитарном говорении «тоталитаризм» – скорее тоталитарная кличка, чем термин. Я не буду говорить о тоталитаризме, потому что не знаю, что это такое. Но я не могу не знать, что такое тоталитарное тело, потому что не могу не иметь с ним дело: «касающиеся нас дела не надо специально искать, изобретать, определять. Мы и так уже среди них» (Бибихин 1998, 28).

С точки зрения «дискурса» топос Родины можно определить как неизбежное общее место. Любой разговор впадает в общее место, любая точка контакта между говорящим и слушающим является их общим местом: Родина это зона понимания двух людей, говорящих по-русски. Но это значит, что возможна эксплуатация общих мест как таковых — как взаимозадевающих точек контакта. Речь идет о риторической конструкции тоталитарного тела, но поскольку трудно определить риторику, не прибегая к тактильной метафоре («прикосновение словом»), то мы уже внутри нашего предмета — в самой середине вещей.

 Утро красит нежным светом

Что чувствуют пальцы касаясь? Пальцы чувствуют прикосновение: то, чего касаюсь я, касается меня. Как только я попытался чего-то коснуться в мире, мир коснулся меня, указал мне на границы моего тела. Я не сумел ничего коснуться: рука уперлась в свой предел, нащупала межтелесную паузу (Нанси 1999, 157). Но именно потому, что потрогать в мире ничего нельзя, при-касаться может только душа, или же следует признать, что касание руки метафорично: рука принимает прикосновение мира или дарит свое прикосновение Другому – протягивает ласку.

Касаясь, рука соучаствует в соприкосновении. Касаться значит со-прикасаться: «le contact de l’avec, avec soi comme avec l’autre, l’avec comme contact, la communauté comme co-tact» (Derrida 2000, 133).

Касаясь чего-либо в мире, душа касается среды прикосновений, которой она не может не касаться, поскольку сама к ней принадлежит. Душа касается родного, того, что всегда ее затрагивает. Соприкасаемое души – не мир, а Родина.

Договаривая за Деррида, следует сказать, что cообщество соприкасаемых – это lesbian community: лесбийское тело рождается в прикосновении и через прикосновение.

 

Tactility [is] a principle means of lesbian semiotics, textuality, interactivity, and Desire: a means unlike the distancing and hierarchical scopic/visual mode central to hetero-patriarchal subjectivity (Engelbrecht 1997).

 

Не исключено, что человек рождается с лесбийской кожей, что первая идентичность человека – лесбийско-феминная идентичность. Я хочу предложить другой тезис: советский человек конструируется как Лесбий, советский человек – это тактильная конструкция.

 

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля.
Просыпается с рассветом
Вся советская земля.

(ПМ, 47)

 

Золотым кремлевским светом
Даль кругом озарена,
Им обласкана, согрета
Вся советская страна.

(ПМ, 147)

 

Когда по утру мы проснемся с Москвой,
Земля уже солнцем согрета.

 

(ПМ, 108)

 

Юность солнцем весенним согрета.

 

(СВ, 18)

 

 

Голос Бытия доносится к человеку издали – доносится и улетает. Тело Родины касается человека всегда. Родина – это то, к чему человек постоянно имеет касательство. Нельзя найти на земле место, где бы человека не касалось тело Родины, и нельзя найти место на теле человека, которое было бы за пределами ее касания. Родина касается нас везде. Родина везде, где она нас касается. Нельзя покинуть территорию касания, потому что она совпадает с нашим телом. Нельзя удержаться на этой территории силой: нас держит сила касания.

Тело Родины касается человека всегда, потому что оно примыкает к нему вплотную. Родина дополняет тело человека до полноты. Родина – абсолютное дополнение человека: протез, а не проект. Но чтобы быть полным, тело Родины также нуждается в дополнении. Поэтому наряду с Родиной существует столица нашей Родины: они существуют в одном ряду, встречаясь друг с другом и дополняя друг друга. Москва – счастливое дополнение Родины: дополнение Cчастья. Москва счастлива потому что ее омывает кремлевский свет – золотое тело счастья. Счастье – естественная среда Москвы, подобная ассоциированной среде живых организмов (Deleuze 1987, 51).

Тоталитарное тело ищет счастья в дополнении. Индивидуальное тело не является полным, следовательно, нуждается в дополнении: для счастья человеку нехватает полного счастья. Тотальность не может состояться без Другого: тотальность двоится, диалогизирует. Целое как тело нехватки отодвинуто, но целое всегда рядом как возможность дополнения. Радикальной нехватки не существует: нехватка всегда может быть вос-полнена. Другу не хватает только друга, а друг всегда рядом.

Счастье – это контакт с телом счастья. Счастье неотделимо от строительства счастья. Монтаж стихотворных строф. Компановка Большой Советской Энциклопедии. Конструкция «конструкции»: сборка тела сталинского структурализма.

 

СЧАЛ – группа из двух, трех и более жестко соединенных между собой судов, составляющих отдельный ряд в общем составе судов по длине.

СЧАСТЬЕ – этическое понятие, выражающее ощущение полноты жизни, глубокое удовлетворение своей деятельностью и результатами этой деятельности, ее общественным значением. Человек испытывает полноту жизни, ощущение С. в творческом созидательном труде, когда результаты деятельности совпадают с заранее поставленной целью. Личное счастье человека складывается не только в результате трудовой и общественной деятельности, но и зависят от слаженных отношений людей в семье, в трудовом коллективе (БСЭ).                           

Поскольку полноту создает только дополнение, тоталитарное мышление не знает ни отношений части – целое, ни вертикальных, иерархических отношений: наша родина и столица нашей родины, отец народов и семья народов дополняют друг друга и дружат друг с другом, а следовательно дружат с Дружбой: все друзья — соседи Великой Дружбы. От счастливого соседства уклониться нельзя: жизнь сопредельна счастью.

Тоталитарное мышление культивирует двучленные логические конструкции не потому что это мышление абстрактно дуалистично, а потому что оно конкретно холистично. Двучленная конструкция – наиболее тесная, это конструкция дополнительности, ее функция – плотность примыкания и полнота заполнения: принцип тотальности проецирует ось эквивалентности на ось смежности. Народ и партия, социализм и коммунизм, Ленин и Сталин – это не узлы желания, а дипломы счастья.

Дополнение дополняет тело, но это не дополнение тела, не его собственное дополнение, а наоборот, дополнение несобственности: оно дополняет эгоизм тела до полноты счастья и дружбы. Двое встречаются в пространстве Третьего – на территории совместности, которую они производят. Двое друзей работают на Заводе Счастья.

Функция капиталистичеческого производства желания — производство потоков производства и сборка машинных агрегатов (assemblages machiniques). Возникающие при этом территории совместности (plans de consistence) используются как части агрегатов (Deleuze 1987, 158). На Заводе Счастья основным продуктом производства являются, наоборот, территории: сборка узлов и машинных агрегатов – это способ расширения пространства совместности.

Тоталитарное тело расширяет территорию для того, чтобы обосноваться на ней. Тело не ищет счастья, оно нуждается в территории. Нехватку полноты восполняет плоское пространство, потому что плоскость – это пространство имманентности, с ним нельзя потерять контакт: указка скользит по карте нашей Родины, открывая зоны ее повышенной чувствительности: Крым, Кавказ, Юг.

Из плоского пространства нельзя выскользнуть, потому что плоскость — это и есть пространство скольжения. Поэтому производство потоков постоянно соскальзывает на территорию Письма: тело без органов, по которому пробегают потоки желания – это не тело, а территория: кожа без тела.

Плоскость – место игры симптома, пространство чистого jouissance. Но плоскость – это и место презентации «симптома», в котором постмодернистская теория встречается с эстетикой тоталитаризма. Лакановские «графы желания» — картинки на листе бумаги; Жижек берет свои иллюстрации с простыни экрана. Два основных типа пространств, которые различает Делез – «гладкое» (lisse) и «разлинованное» (strié), соответствуют двум типам переплетения нитей в текстильном производстве – атласному (минимальное проглядывание основы на поверхности) и полотняному (шахматное переплетение основы и утка). Это не столько пространства, сколько поверхности и не столько поверхности, сколько тактильные качества — гофрированная бумага, плиссированная юбка, теплый вельвет, скользкий капрон. Или еще: плюш, байка, габардин, фетр – весь мир материй, или материя мира, ставшая археологией.[1]

В принципе любой способ письма предполагает среду, которой письмо питается, но которая невидима в письме. Среда советского письма – воздух, средство прозрачности. Этой среды почти нет, поэтому ее невозможно наблюдать: она угадывается по самочувствию тела, которому спокойно и свободно в мире.

Нашу жизнь, как знамена побед,
Озаряет немеркнущий свет.
(ПМ, 30)  Под лучезарным небесводом,
В сиянье солнца золотом,
Как символ мира и свободы
Алеют флаги над Кремлем.                                                (ПМ, 34)                        АЭРОФИТЫ – «воздушные» растения, получающте все необходимые питательные вещества из окружающей атмосферы А. поселяются на ветвях деревьев, но питаются самостоятельно: корни служат им лишь для прикрепления.   (БСЭ).

 

Воздух – абсолютная среда контакта: не только потому, что посредством воздуха тело становится видимым, скорее, Видимость дана телу как среда обитания.

Советского человека волнует только среда, касается только среда. Контакт с объектами – это способ и повод вступить в контакт со всей массой жизни, которая касается человека всегда, избежать контакта с которой невозможно: окружающая среда совпадает с полным пространством, окрестность местного – безмерность далекого.

Советский человек вступает в контакт с тем, посреди чего он обитает: он обитает не «посреди», а по соседству с жизнью – в такой близости, которая не мешает вступать в контакт. Его задача не приблизить далекое (Ent-fernung), а отодвинуть близкое, чтобы «снова и снова» контактировать с ним.

Воздух – универсальное средство контакта: посредством воздуха мир становится видимым. Чтобы войти в контакт с видимым, человек должен дышать воздухом: «где так вольно дышит человек». Но можно предположить и другое: советский человек дышит воздухом, потому что советское письмо питается Невидимым. Невидимое – абсолютное дополнение видимого и поэтому полная среда письма. Невидимое – место сияния видимого: место счастья человека.

Невидимое нельзя увидеть, и Невидимым, очевидно, нельзя питаться. К Невидимому невозможно прикоснуться, но в среде Невидимого не запрещено купаться: между Невидимым и Видимым нет межтелесной паузы, Невидимое прилегает к телу вплотную. Но поскольку объектом контакта является неприкасаемое, то единственный способ контакта – получить прикосновение, и если «прикасаемость» мазохиста — это способ поймать Другого на экран своей кожи (Делез 1992, 254), то возможен и мазохизм как средство оптимизации контакта.

В романе Г.Николаевой «Жатва» героиня, погружаясь в среду контакта, встречается с невидимым Алешей:

 

А зерно текло и текло широкими водопадами […] Нечто похожее на нежданную и невидимую другим встречу с Алешей чудилось Лене […] в переливах сыпучего зерна, выращенного его руками (Николаева, 358-359).

 

У Владимира Сорокина лесбиянка посредством «Алеши» вступает в контакт с гимном Советского Союза («Тридцатая любовь Марины»). Гимн передается по радио: Марина вступает в контакт с голосом Родины и с ее тонким телом (ср. манифест киберфеминизма: «Наши лучшие машины сделаны из солнечного света: они чистые и светлые, потому что это ничто иное, как сигналы, электромагнитные колебания» (Haraway 1991, 153).

В фильме Яна Шванкмайера «Конспираторы наслаждения» (Jan Svankmajer, Spiklenci slasti) один из персонажей конструирует Машину Прикосновений, чтобы привести ее в действие во время передачи последних новостей. Фактически его контакт направлен на Идеологию: поскольку своей рукой ни до чего не дотянуться, человек нуждается в Невидимом, которое само достает.

 

 

  1. Над страной весенний ветер веет

 

 

Дует ветер молодо во все края.
(ПМ,120)

 

Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.

(ПМ, 96)

Ну-ка, ветер, гладь нам кожу,

Освежай нашу голову и грудь!

(ПМ, 118)

 

Ветер – вестник весны. Ветер знакомит страну с весной. Ветер несет знание о весне. В знании нету зрения: ветер дует в лицо слепого.

Превращая свою поверхность в поверхность контакта, тело открывает себя взгляду Другого. Тело не только дарит свое зрение мегаглазу (Недель 1999, 119), но и превращает мегаглаз в ласкающий и трогающий глаз – в порноглаз. Мегаглаз не монополист зрения, а протез чувственности. Мегаглаз тоже слеп: это купель для тела Нарцисса.

Ветер дует в лицо: это встречный ветер. Тело встречается с ветром лицом к лицу. Это значит, что оно не может с ним встретиться, потому что живет с ним на одной территории. Тело человека постоянно прописано на территории Другого. Тело живет на территории лица: «для меня все тело это лицо» – не в смысле голого дикаря, а в смысле гиперкалеки Левинаса: у человека нет ничего, кроме лица – ни глаз, ни ушей, ни тела: одно сплошное лицо.

Лицо имеет поверхность, обращенную к Другому: это поверхность стыда. Краска стыда, заливающая лицо, обозначает территорию Другого на лице. Совестливость русского писателя превращает текст в орган стыда – подобие искусственной кожи. В советской литературе наблюдается нечто другое: симуляция симптома, производство стыда, превосходящее меру стыдливости: [2]

 

 

Толька покраснел и, презрительно фыркнув, отвернулся от Владика; Алька покраснел; Владик   легко взял из рук покрасневшего Иоськи винтовку (А.Гайдар, 186, 245, 251); Анатолий […] краснел так, что любую девушку вгонял в краску; Олег […] вспыхнул, резко повернулся к Виктору и, смущенный, подал ему руку; Надя […] покраснела так, что румянец ярко выступил на ее маленьких скулах. И Сережка вдруг тоже покраснел; Олег?.. — сказала она, смутившись так, что ее смуглое личико залилось румянцем; Олег густо покраснел (Фадеев, 39, 48, 122, 202, 314); «Предатель!» — ветки хлещут по лицу; Когда краснеть бы нечего, краснею; И проступает алая, когда привыкают молчать, на лицах детей Авеля Каинова печать (Евтушенко, «Идут белые снеги», 99, 119, 331); Ветер рожу драл, как наждак. Как багровые светофоры, Наши лица неслись во мрак; И лицо у него горит; Проступало ему Революции окровавленное лицо (Вознесенский, 91, 127, 129).

 

Тропизм стыда – универсальное свойство советский кожи, Советская кожа – зона стыда: даже стены Кремля розовеют «нежным цветом». Социальная стыдливость объединяет советских людей, как первомайский парад на Красной площади: стыд выводит человека в пространство совместности. Стыд – производное от стужи (Арутюнова 1997) – зона контакта с морозным воздухом Родины (ср. тему «ледяного мира» у Захер-Мазоха – Делез 1992, 232).  В «Метаморфозах» Овидия симуляция стыдливости переходит в производство соблазна: стыдливое тело соблазняет, свидетель соблазна и соблазненная жертва встречаются на поверхности видимого – в пространстве метаморфозы.  Молвив, замолкла она, а мальчик лицом заалелся,Он и не знал про любовь. Но стыдливость его украшала.Цвет у яблок такой на древе, солнцу открытом,Так слоновая кость, пропитана краской, алеет.                                                              (Мет.4:329-332) В советской литературе разжигание стыда это и есть производство соблазна: стыд – форма совместности, стыдливое тело торопится занять место на общей территории.Зона стыда – участок советской территории. Всегда существуют площадки и полоски соблазна, которые притягивая тела, становятся станциями размещения тел – рубиновые звезды Кремля, золотая моя Москва, пионерский костер, площадь Мира, проспект Дружбы: советское пространство – это и есть территория совместного соблазна.[3] В «Молодой гвардии» вазомоторная реактивность героев сочетается с хронической загорелостью: Донецкие каленые ветры и палящее солнце, будто нарочно, чтобы оттенить физическую природу каждой из девушек, у той позолотили, у другой посмуглили, а у иной прокалили, как в огненной купели, руки и ноги, лицо и шею до самых лопаток (9); Володя […] открыл свои настолько загорелые и мускулистые худые ноги, что никакая болезнь и лежание в больнице не могли истребить этот загар (83); Олег Кошевой, их товарищ по школе, загоревший и, как всегда, свежий (94).

 

И женское и мужское тело покрыты слоем соблазна, тонким слоем Внешнего без подкладки – как пенка молока, корочка хлеба, шоколадный слой эскимо. Невозможность коснуться мира тело воспринимает буквально: тело отказывается от прикосновения и отдает свою поверхность ласке мира. Тело ничего не касается пальцами, потому что превращается в поверхность (жест Олега Кошевого – «он потер пальцы» – уничтожает прикосновение как таковое: единственным способом контакта становится ласка – трение поверхности о поверхность).

Свою осязаемость тело дарит невидимой гладкой коже – солнцу, ветру и порноглазу, но гладкая кожа – это тоже поверхность ласки, отданная другому телу («Ну-ка, ветер, гладь нам кожу«).

Лаская, гладкая кожа отдает свою гладкость без остатка (поэтому она не может быть полностью гладкой, иначе его ласка не будет ощутимой). По ту сторону гладкой кожи нет никакого резерва чувственности — ни sensorium Dei, ни чувствилища Родины, ни Русского Уха. Более того, не существует тела Родины: существует только эпителий Родины, или, еще точнее, эпидермис – верхний, нечувствительный слой кожи, осязательная собственность другого тела.

В сущности это волосяной покров:

 

И он, как в детстве, нащупывает руками одну и другую скрепочки в ее волосах и начинает выбирать шпильки. Пряча лицо, она все клонит голову ему на руки, но он вынимает шпильки все до одной и выпускает ее косы, и они, развернувшись, падают с таким звуком, как падают яблоки в саду, и покрывают всю маму (Фадеев, 410); Не мучай волосы свои, Дай им вести себя как хочется (Евтушенко, «Нежность», 109).

 

Распущенные волосы полностью скрывают тело Родины, но их поверхность высвечивает Родину прикосновению: эпителий Родины – это и есть ее полное тело. Тело Родины несокрыто слоем внешнего:

 

ЭПИТЕЛИЙ, эпителиальная ткань [от эпи… (см.) и греч. thēlē – сосок, первоначально так назывался слой, покрывающий грудной сосок], — один из типов ткани животных и человека, выполняющей гл.обр. защитную, выделитльную и всасывающую функцию (БСЭ).

 

Накат внешнего на теле Родины – полотно, ткань под рукой портного. Лицевая фактура полотна не отличается от изнаночной: это сплошь открытая интимно-ощутимая ткань – порноповерхность Родины. Полотно – «материя, данная нам в ощущениях», и если мир материален, то материя мира – полотно. [4]

Полотно по фактуре – полугладкая ткань: она подлежит разглаживанию. Поверхность обработки щедра лаской Родины. Гладко расчесанные волосы. Костюм, выглаженный материнской рукой. Полоска соблазна: галстук.

 

Юноша стоял, рослый, аккуратный, в хорошо выглаженной серой паре с темно-красным галстуком и выглядывавшим из карманчика пиджака белым костяным наконечником складной ручки […] Первое, что он сделал, к немалому удивлению Ули, — он большими ладонями аккуратно пригладил свои почти не растрепавшиеся, расчесанные на косой пробор светло-русые волосы (Фадеев, 46).

 

Евдокия Федотовна точно новыми глазами увидела мужа в этом хорошо сохранившемся отглаженном пиджаке на его большом теле и вдруг стала целовать его гладко выбритое и все-таки колючее лицо, поцеловала его даже куда-то в галстук (Фадеев, 542).

 

 

Свойство гладкой кожи – быть гладимой. Тело разглаживает кожу, ликвидируя жировые складки и складки чувственности, превращается в чистую поверхность – волосяной покров, матерчатый слой, место скольжения и ласки. Тело стремится увеличить свою поверхность – распластаться на поверхности, превратиться в надутый парус, трепещущий флаг – или же соединиться с миром заподлицо:

 

Любка, не чувствуя холода, румяная от ветра, заносившего яркий подол ее платья, стояла на открытом ворошиловградском шоссе с чемоданчиком в одной руке и легким летним пальто на другой (Фадеев, 342-343)

Москва почувствовала себя трубой, продуваемой насквозь, и держала все время рот открытым, чтобы успевать выдыхать внизывающийся в нее в упор дикий ветер (Платонов, 17).

 

Тело-трепещущий флаг, тело-аэродинамическая труба, бахтинское гротескное тело, живущее на своих границах – все эти тела стремятся увеличить свою полезную площадь, то есть расширить зону контакта: тело надевает/надувает анти-шагреневую кожу.

Аристотель возводит все виды чувственности к осязянию, подтверждая это притчей о чревоугоднике, который, «полагая что удовольствие он получает от осязания пищи, молился, чтобы глотка у него стала длиннее журавлиной» (Никомахова этика, 1118a).

Греки открыли субъекта как складку чувственности: гимнасические удовольствия превращают поверхность тела в зону самовосприятия, место отношения человека к миру становится местом отношения человека к себе (Делез 1998, 131-134).

Ветер эпохи разглаживает складку чувственности: место отношения человека к себе становится местом отношения человека к миру: «самое близкое к миру, что в нас есть, есть кожа» (П.Валери). Журавлиная шея превращается в аэродинамическую трубу.

Заполнение места меняется, но человек остается на том же месте. Место человека — полная поверхность кожи: «Внутри человека нет никакого места, которое бы не принадлежало той поверхности, которая есть его кожа» (Подорога 2000, 52).

В сущности стремление человека «найти свое место» сводится к геометрической задаче: найти/определить площадь поверхности объемного тела. Точных математических методов решения этой задачи не существует. Задача решается экспериментальным – «архимедовским» – путем: способом планиметрической развертки поверхности тела на плоскости и способом склейки двухмерного тела в трехмерное. Первым способом воспользовался Аполлон, снявший кожу с Марсия, второй метод испробовал на себе изготовитель кож Геракл, примерив тунику Несса.

Грекам было известно, что из тел, имеющих равную поверхность, максимальный объем имеет шар. Шар – это максимальная складка, или каверна: поверхность Внешнего, всосанная в зону Внутреннего. Заняв свое место, тело стремится заполнить его.

Двадцатый век нашел новое решение задачи кентавра: чтобы иметь максимальную поверхность, телу не нужно иметь объем, то есть не нужно быть телом: максимальную поверхность имеют лист Мебиуса и бутылка Клейна, потому что эти тела имеют только одну поверхность – абсолютно замкнутую поверхность скольжения и абсолютно открытую плоскость контакта. Способом решения задачи является не расширение площади, а производство территории. Поэтому тело расширяет свою поверхность до предела: полная поверхность тела – это топологическое пространство, «замкнутое многообразие». Расширяя свою поверхность, тело выходит на территорию. Тело производит территорию, потому что никакой Кожи Мира не существует: место территории мира – поверхность человеческого тела. [5] Территорию производит только полная замкнутая поверхность: выходом на территорию Родины обладает необрезанное арийское тело.[6]

Человек превращается в (ин)станцию своего места. Человек вмещает свое место. Человек бережет свое место:

 

Сердце русское очень большое –
Вся великая родина в нем.

(Долматовский, 499)

 

Чтобы вместить внешнее, большое сердце должно стать открытым сердцем, открыться вовне. Орган, который можно принять за тарелку уха, на самом деле является стенкой Родины – внешней поверхностью внутреннего органа. Стенки матки покрыты грубой серозной тканью: слой эпителия защищает мать изнутри, отделяя ее от плода стеной. В этом тайна материнской девственности: сын всегда не-внутри матери, даже когда он в нее возвращается. Большое сердце распахнуто в мир: внутренняя полость сердца обрастает эпителием. Распахиваясь вовне, большое сердце выворачивается наружу:

 

ЭКТОПИЯ (греч. ektopos – смещенный) – смещение внутреннего органа наружу или в соседние с ним части тела вследствие врожденного порока развития стенок той или иной полости или их их повреждения. Так, частичиное незакрытие брюшной полости зародыша в области передней брюшной стенки и стенки мочевого пузыря приводит к Э. мочевого пузыря, при которой задняя его стенка выпячивается в дефект брюшной стенки. При наличии врожденного дефекта грудины и ребер возможна Э. Сердца (БСЭ).

 

В принципе возможно полное выворачивание тела наружу сквозь свой дефект – превращение человека в изнанку калеки. В этом случае на месте человека остается дефект (но не пустое место: оно имеет топографию) – просвет Бытия, сквозь который произошло выпадание человека: это, очевидно, и есть случай экстатической экзистенции.

Человек может вывалиться сквозь собственное ухо и даже сквозь ушко: орган, который можно принять за воронку уха — это бутылка Клейна, поверхность, которая бесконечно выворачивается сквозь себя наизнанку.

 

                   КЛЕЙНА ПОВЕРХНОСТЬ (бутылка Клейна) — односторонняя поверхность, введенная в рассмотрение немецким математиком Ф. Клейном. В трехмерном пространстве К.п. может быть получена из трубы, открытый с обеих сторон, если, изогнув трубу, пропустить ее узкий конец через стенку и «склеить» (илентифицировать) оба граничных круга, изгибая внешний широкий круг внутрь, а внутренний, узкий круг наружу. Таким образом, получается поверхность, имеющая линию самопересечения. К.п. без самопересечения может быть реализована лишь в четырехмерном пространстве.

С топологической точки зрения К.п. – двумерное замкнутое неорентируемое многообразие, эйлерова характеристика (см.) к-рого равна нулю (БСЭ).

 

 

 

Выворачиваясь наизнанку, замкнутое тело вворачивается в себя, вырождается в   виртуальное кольцо, сквозь которое она выворачивается, в тело Нуля: в этом теле слишком много Ничто и нет почти ничего другого.

Если местом человека является дефект полости, то человек занимает скромное место в Бытии. Однако человек бережет это место, поскольку оно дарит ему территорию: принцип бедности — это принцип близости к Бытию. Своих близких родственников человек (по крайней мере простой советский человек) находит среди бедных родственников – организмов, которые берегут свою бедность.

 

КИШЕЧНОПОЛОСТНЫЕ (Coelenterata) – тип многоклеточных животных. Среди К. имеются сидячие формы (одним полюсом прикрепленные к твердому субстрату – полипы (см.) и свободноплавающие – медузы (см.).

На одном конце тела К. (по главной оси) располагается рот, обычно окруженный щупальцами; рот ведет в единственную в теле К. полость кишечника (гастральную полость) и служит одновременно для выбрасывания непереваренных остатков пищи. противоположный конец тела – слепо замкнутый (у полипов он служит для прикрепления ко дну). Гастральная полость нередко (особенно у медуз) имеет радиальные выпячивания. Особые половые протоки у К. отсутствуют, и выведение половых продуктов происходит или через разрывы стенки тела наружу, или через разрыв кишечного эпителия в гастральную полость и затем через рот в воду (БСЭ).
Тело кишечнополостных состоит из единственного отверстия – органа питания, совпадающего с органом выделения. Свободноплавающая медуза предвигается, проглатывая среду. Это бутылка Клейна, которая бесконечно выворачиваясь, пропускает сквозь себя Внешнее и таким образом передвигается сквозь Внешнее: тело, которое питается территорией.

Тело полипа сформировано двумя тропизмами: тропизмом счастья и тропизмом страха. Это слепая подошва, прикрепленная к субстрату, распластанная на теле Родины, и это сквозная кишка, пропускаящая сквозь себя среду: чтобы не допустить вторжения среды в организм, нужно уничтожить различие между средой и организмом. Тело становится проницаемым для среды, оно обладает проницаемостью среды, является средой среды.

Но если тело пропускает сквозь себя действительно все, то тело не задерживает ни счастья ни страха. И если тело вмещает ветер, то оно уже не вмещает тотальность: ветер разрушает тело тотальности, «содержание» ветра – тотальная экстериорность и тотальный садизм.

В стихотворениях Мандельштама 1930-х годов лепка тоталитарного тела – способ спасения в садизм. Поэт лепит тоталитарное тело, поэтический опыт – лепка крупного тела пустоты.

Пустота подступает к телу вплотную. Пустота – это то, чего телу не хватает до полного тела, и значит тело всегда неполно, обрезано. Спастись от нехватки можно хватая тело нехватки — глотая пустоту: Полон воздуха был рот (Мандельштам, 226); Твои речи темные глотая(209) ; Захлебнулась винтовка Чапаева (214).

Но спастись от того, что подступает вплотную, нельзя. Подступание — это власть. Власть всегда касается тела: Власть отвратительна, как руки брадобрея (195); Его толстые пальцы как черви жирны (197).

Прикосновение рук брадобрея может услышать только безбородое тело Нарцисса, а жирные пальцы ощутимы для тела, ставшего слепой осязающей поверхностью. Чтобы услышать прикосновение власти – чтобы услышать власть как прикосновение – поэт сам должен спуститься по лестнице Ламарка: отказаться от подарка зрения и приобрести выпуклую радость узнавания. Лесбийская игра с шершавой мужской властью создает пространство, в котором власть отсутствует: прикосновение взаимно. Единственный закон, действующий в этом пространстве – дефицит жилплощади, недостаток поверхности контакта: территория – это то, чего всегда нехватает.

Орган, который можно принять за Русское Ухо, фактически является тактильным устройством. Однако русского поэта можно принять за ухо: он не перстает слышать Целое. Слышать для поэта значит охватывать: тело поэта не перестает выворачиваться в ухо. Русское Ухо – это Корнерот: оно извлекает питание из контакта с территорией.

Ухо поэта – тактильный инструмент: поток речи, который в/сквозь него проходит, оно измеряет как силу. Измеряя поток, оно вмещает его в полном объеме: Шла пермяцкого говора сила, пассажирская шла борьба (235); Надвигалась картина звучащая на меня, и на всех, и на вас (214).

Проблема Русского Уха – вместить силу, которая его насилует, и тем самым стать местом силы: проблема плотности, а не силы.

 

 

3.Холодок бежит за ворот

 Вот ветер налетел упругий
И прядь волос растеребил.

(Щипачев, 53)

Убили партизанку на рассвете,
Две ночи длились пытки и допрос.
Прощаясь, трогал подмосковный ветер
На лбу девическую прядь волос.

(Щипачев, 173)

Треплет ветер яростный
Кудри непокорные.
Нас зовет на подвиги
Молодость задорная.

(ПМ, 160)

Красоте родных колхозных пашен
Богатырской удали ребят
Улыбается счастливо Паша,
Ветерки ей кудри теребят.                                                               (Челпанов, 138)

 

Ласка подмосковного ветра обозначает на теле человека точку прикосновения Родины. Подобно тому, как Хайдеггер обнаруживает у человека орган чуткости к Бытию, так же советский человек открывает на своем теле слух Родины – не ухо и не ушко, а прядь за ушком.

В сущности этот орган не нужно открывать: точка прикосновения это и есть точка открытости: на гладкой коже вырастает орган соблазна. Касаясь единственной точки, Родина касается всего человека. Вместе с тем превращая поверхность тела в зону касания, человек превращает все тело в точку контакта: полная поверхность тела человека топологически эквивалентна точке контакта с Родиной.

Меткий удар Бытия потрясает состав человека: это гетеросексуальная атака на чувственность (Krell 1986, 165). Прикосновение Родины – это абсолютно прозрачное, риторическое касание, средство Знакомства и Встречи. Lesbian Desire may exist transitionally in or as or via this point of contact (Engelbrecht 1997) :

Не спи, вставая, кудрявая […]
Страна встает со славою
Навстречу дня.

(ПМ, 96)

Средством прикосновения является рука. Прикосновение Невидимого дает рука. Советская кожа ловит прикосновение родной руки:

И вспомнилась Олегу мама с мягкими, добрыми руками… «… Мама, мама! Я помню руки твои с того мгновения, как я стал сознавать себя на свете. За лето их всегда покрывал загар, он уже не отходил и зимой, — он был такой нежный, ровный, только чуть-чуть темнее на жилочках. А может быть, они были и грубее, руки твои, — ведь им столько выпало работы в жизни, — но они всегда казались мне такими нежными, и я так любил целовать их прямо в темные жилочки (Фадеев, «Молодая гвардия»); Всегда найдется женская рука, чтобы она, прохладна и легка, жалея и немножечко любя, как брата, успокоила тебя (Е.Евтушенко).

Фадеев эротизирует материнское прикосновение по той же причине, по какой Евтушенко стерилизует женскую руку: обоим не хватает прикосновения.

В «Молодой гвардии» есть сцена, которая позволяет понять причину нехватки:

При последних словах Олега денщик тяжелой, набрякшей ладонью с такой силой ударил Олега по лицу, что Олег едва не упал. Никогда, за все шестнадцать с половиной лет жизни, ничья рука — ни по запальчивости, ни ради наказания — не касалась Олега […] Бешеная кровь хлынула Олегу в голову. Он кинулся на денщика. Денщик отпрянул к двери. Мать повисла на плечах у сына […] Щека его горела (Фадеев 1966, 194).

Удар мужской руки лишает лесбийское тело невинности. Олег никогда не получал пощечин, но ему доставались материнские шлепки. В стыдном ударе палача присутствует то, чего не хватает женской ласке. Чтобы заслужить шлепок матери, надо провиниться: шлепок обозначает место видимости вины — интимное место на теле ребенка, открытое для матери: место вины является местом контакта с матерью. Точно так же запальчивость вводит тело в контакт — фактически в контракт — с рукой палача: чувственность тела замыкается на палача. Это не значит, что рука палача компенсирует контакт с матерью, скорее материнской руке не хватает быть рукой палача, поэтому ее необходимо соблазнять.

Материнской руке не хватает быть рукой палача — мать «разлучает» тело с рукой палача: Мать повисла на плечах у сына. Следовательбно, рука палача не обеспечивает контакт: смысл эпизода в том, что удар палача – это тоже пустое прикосновение.[7]

Прикосновение не позволяет уклониться от встречи, потому что место касания – это и есть место встречи: встреча имеет место. Вызывая человека в пространство открытости, Родина приближает тело человека к точке жертвенности.

Поверхность арийского тела – полная, замкнутая поверхность. В геометрической аналитике Бродского поверхность тела это край, место, где тело кончается:

Пора признать за собой поверхность и, с ней, наклонность к поверхности, оставить претензии на одушевленность (4,128).Она лежала, как это делает отродясь плоская вещь: пылясь; Но пока существует обувь, есть то, где можно стоять, поверхность(3,87);

Центром геометрической фигуры является экстремум: И наше право на «здесь» простиралось не дальше, чем в ясный день клином падшая на сугробы тень; Место, где я нахожусь, есть пик как бы горы… Конус. Нос железного корабля.

Сходясь в точку, тело теряет три измерения, приобретая четвертое: Не знал Эвклид, что сходя на конус, Вещь обретает не ноль, а хронос. (Первые источники света на теле Адама Кадмона – кончики волос и острие бороды (shibolet zakan). Открывая свою поверхность порнолгазу, арийское тело обнажает свой крайпроходит краеобрезание. В эссе «Меньше, чем единица» Бродский упоминает два эротических объекта, которые «сводили с ума тогдашних школьников» — нижнее белье учительницы и коленка учительницы (на картине «Прием в комсомол»). Оба объекта – онанически инвестированные порноповерхности: цветное белье советской эпохи – само по себе «выставка»(ср. Деготь 2000), так же как полотно картины, не имеющее ничего «под» себой – эквивалент нижнего белья.

Белокурые волосы учительницы завиты в локоны. Локон – край тела и вместе с тем замкнутая фигура – топологический эквивалент orla, крайней плоти, место, где внутренняя чувственная поверхность кожи заворачивается вовне. Обрезание («циркумцизия») замыкает крайнюю плоть– перекраивает горлышко бутылки Кляйна в лист Мебиуса. Из обрезанной плоти Адмона Кадмона возникает материальный мир   (malkhut de-malkhut). Отрезанный локон Береники превращается в созвездие (в рассказе Эдгара По «Береника» роль крайней части тела играют зубы).

Локон это предел уже для классического тела. У Овидия кудри, как и румянец, связаны с метаморфозой соблазнения.

 

Сзади одежды ее дуновением встречным трепались,
Ветер игривый назад, разметав, откидывал кудри.

(Мет. 1:529-530)

 

Бьет пятами подол, назад его ветер относит,

По белоснежной спине разметались волосы вольно;

Бьются подвязки ее подколенные с краем узорным.

Вот заалелось уже белоснежное тело девичье

(Мет. 10, 591-594)

Встреча девы и ветра не имеет территории: это встреча двух перемещаемых в пространстве перемещения – встреча-в-уклонение. Встреча не позволяет уклониться, потому что встреча тождественна уклонению: линия распущенных волос обозначает линию регрессии и перверсии. Бегство Дафны от Аполлона и Аталанты от Гиппомена – это не бегство от брачных отношений, а бегство на территорию бегства, в пространство неуклонной близости – на остров Лесбос, в столицу касаний.

«Молодая гвардия» начинается со сцены эвакуации: беженцы покидают родные места. В конце романа герои снова уходят из города, но на этот раз, чтобы вернуться на Родину –перейти линию фронта. Они движутся вдоль линии фронта, однако при этом выясняется, что они нигде не могут пересечь эту линию: они движутся по касательной к Родине   – единственным способом каким они могут ее касаться.[8]

Молодогвардейцы по-делезовски «кочуют», но в своем движении детерриториализации они встречаются с Родиной:

 

Валя остановилась посреди дороги и стояла долго-долго, худая, с этим мешком за плечами, и ветер теребил мокрый, выбившийся из-под берета завиток ее волос (581).

Пытаясь отклонить бег Аталанты, Гиппомен бросает на ее пути яблоко. Герои «Молодой гвардии» заняты другой – тактильной забавой: игрой в снежки.

Нина в валенках и шапке-ушанке, из-под которой тяжелые завитки ее волос падали на воротник теплого пальто, вся разрумянилась от ходьбы. Олег все время поглядывал на нее. И они, встретившись глазами, улыбались друг другу. А Сережка и Валя в одном месте даже завязались играть в снежки и далеко оставили позади своих товарищей, перегоняя один другого (559).

M.Detienne (1977, 99-117) сближает бег Аталанты с гибелью Адониса и с Калидонской охотой. Во всех этих сюжетах соблазненный герой уклоняется от брачных отношений: соблазн – это способ уклонения от любви. Муж Береники уходит в поход сразу же после свадьбы. Ее руки не может добиться римский император. Соблазненные герои Овидия погибают юными, не оставив потомства. Причина их смерти – колотая рана. Герой превращаются в цветок без запаха или в запах без цветка, что символизирует бесплодность соблазна.

С точки зрения мифоклиники случай любви к Родине следует диагностировать точно так же: как случай соблазна, а не любви. Любовь к Родине соблазняет невинное тело. Любовь к Родине оставляет тело невинным: «они ушли не долюбив».

Соблазн – probollos, «прилог», момент контакта с объектом желания. Соблазняющий объект всегда близок, поэтому инцестуален. Родина как постоянство близости – это место соблазна, поэтому Родина прежде всего место. Это место не превывшает размерами точки – участка тела, который пронзает любовь к Родине, места колотой раны. И это место всегда равно себе – оно всегда остается местом встречи с   Родиной.

Цветок Адониса – анемон: быстровяшущее, «мимозийное» растение. Во время праздника Адоний женщины выставляли горшочки с цветами на крышу, сближая Адониса с его небесной возлюбленной и отрывая его от питательной почвы. В первой сцене «Молодой гвардии» Уля, соблазнившись лилией, выдергивает ее из пруда. Аллегория намекает на судьбу молодогвардейцев, отрванных от корней, но намек не вполне точен. Молодогвардейцы – аэрофиты: они не столько оторваны от корней, сколько лишены воздуха. В терминах Аполлона Григорьева это не люди почвы и не продукты среды, а тела эпохи. Их среда – «веяние», прикосновение соблазна: Воздух, которым он дышал с детства и в семье и в школе, был чистый воздух соревнования (194); И от этих пустых классов с голыми партами, помещений, еще хранивших специфический школьный запах, вдруг повеяло и на Сережку и на Валю тем миром, в котором они росли (164).

Молодгвардейцы вовлечены в игры соблазна на морозном воздухе Родины при том, что они лишены этого воздуха: атмосфера Невидимого равна среде пустоты. Молодогвардейцы соблазнены самим воздухом Советского. Поэтому им нечем дышать: воздух их жизни превращен в прикосновение: «Над Москвой весенний ветер веет…»

Молодогвардейцы вовлечены в метаморфозу уже при жизни. Соблазненные порноглазом, их тела живут на поверхности соблазна. Среда их существования – текст, покрывало, растянутое на остриях (пользуясь словами одного из их соблазнителей), полная поверхность прикосновения, пронизанная точками контакта. Текст – полная территория тела, но чтобы попасть на эту территорию, тело нуждается в мастере пыток, который способен вывести телесную глубину в текстуальную открытость (Аполлон растягивет кожу Марсия, чтобы извлечь из нее музыкальные звуки).

Волосы распускают для того, чтобы их обрезать. Обрезанный локон – это первое приношение (libamina prima); обрезанную прядь волос кладут на могилу в знак траура; с головы умершего срывают несколько волосков, поскольку умерший – это жертва богам.

Прядь за ушком обозначает место сонной артерии. Холодок бежит за ворот – в ямку между ключицами, которая у греков имела терминологическое обозначение: derē. Это точка обаяния – сильное место женской красоты, и в то же время слабое место человеческого тела – точка, в которую наносится ритуальный удар жертве (Loraux 1987,50-51). В «Ифигении в Авлиде» жрец внимательно исследует шею жертвы в поисках этой точки, куда должен войти нож: точка соблазна на теле жертвы – это точка, которой жертва соблазняет палача.

Покрой эпохи Москвошвея – треугольный вырез на платье, воротник апаша, расстегнутая верхняя поговица – скрывая тело, оставляет открытым участок горла. Жертва не скрывает свое слабое место не потому что ждет удара, а потому что знание жертвы не должно превышать компетенции палача, а знание слабых мест жертвы входит в компетенцию палача:

 

ЗВЕНО РЕШАЮЩЕЕ – одно из важнейших понятий марксистско-ленинскоого учения учения о стратегии и тактике революционного пролетариата и его партии. З.Р. – это та узловая в данный момент задача, от решения к-рой зависит возможность успешного решения всех предстоящих, очередных задач. «Надо, — говорит В.И.Ленин – уметь найти в каждый особый момент то особое звено цепи, зща которое надо всеми силами ухватиться». Развивая это ленинское положение, И.В.Сталин пишет: «Дело идет о том, чтобы выделить изряда задач, стоящих передпартией, ту именно очередную задачу, разрешение которой является центральным (БСЭ).

 

Открытая кожа обнажена, но ее обнаженность не видна: человек соблазняет Невидимое. И наоборот, принципиальная невидимость палача заставляет его соблазнять:

 

Да вот со мной недавно было в ГУМе,
Да в ГУМе, в мерном рокоте и гуле:
Там продавщица с завитками хилыми
Руками неумелыми, но милыми
Мне шею обернула сантиметром.
Я раньше был не склонен к сантиментам,
А тут гляжу – и сердце болью сжалось,
И жалость, понимаете вы, жалость,
К ее усталым чистеньким рукам,
К халатику и к хилым завиткам.
(Евтушенко, «Идут белые снеги», 64)

 

На сцене соблазнения палач отсутствует: палача нужно вызвать, соблазнить, пригласить на казнь. Cоблазнение – это конструкция (прежде всего текстуальная) «больных мест» как воспроизводимых точек контакта, в том числе конструкция «палача» как больного места жертвы. Функция соблазнения — репетиция коллективной чувственности, лепка тоталитарного тела. [9]

 

Scars are eroticized, they become the site(s) of, the signs of, lesbian Desire (Engelbrecht 1997, 19).

 

Не исключено, что соблазнняя палача, жертва соблазняет другую жертву, но скорее всего жертва пытается совратить палача, превращая момент муки в точку выхода на территорию Родины.

 

 

 

Литература

 

1.Бродский, И. Сочинения, т. 3, 4. Петербург: изд-во «Пушкинского фонда», 1998.

  1. БСЭ, Большая Советская Энциклопедия. Изд. 2-е, 1949-1958.
  2. Вознесенский, А. Ахиллесово сердце. Москва: Худ. Литература, 1966.
  3. Гайдар, А. Военная тайна. – Собр. соч. В 4 т., т.2. Москва: Детская литература, 1964.
  4. Долматовский, Е. Избранное. Москва: Худ. литература, 1965.
  5. Евтушенко, Е. Нежность. Москва: Сов. писатель, 1962
  6. Евтушенко, Е. Идут белые снеги. Москва: Худ. литература. 1969
  7. Мандельштам, О. Сочинения в 2 тт., т.1. Москва: Худ. литература, 1990.
  8. Мет., Овидий, Метаморфозы. Собр. соч. в 2-х тт., т.2, Петербург: Студиа Биографика, 1994
  9. Николаева, Г. Жатва, Москва: Московский рабочий, 1951
  10. ПМ, Песня молодая, далеко лети! Москва: Московский рабочий, 1959
  11. СВ, Стихи о Вожде. Москва: 1950.
  12. Платонов, А. Счастливая Москва, «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества, вып.3. Москва: Наследие, 1999, с. 17.
  13. Фадеев, А., Молодая гвардия. Москва: Худ. литература,1966.
  14. Челпанов, А. Песня о Паше Ангелиной: Октябрь, 1949, 10, 138.
  15. Щипачев, С. Стихи. Москва: Худ. литература, 1950.

 

  1. Арутюнова, Н. 1997. О стыде и стуже. Вопросы языкознания. 1997, № 2.
  2. Бибихин, В. 1998. Новый Ренессанс. Москва: Прогресс-Традиция.
  3. Деготь, Е. 2000. Память тела. Нижнее белье советской эпохи. Каталог выставки. Кураторы Екатерина Деготь, Юлия Демиденко. Москва.
  4. Делез, Жиль 1992. Представление Захер-Мазоха (Холодное и Жестокое). – Л.Захер-Мазох. Венера в мехах. Москва: «Культура».
  5. Делез, Жиль 1998. Фуко. Москва: Изд-во гуманитарной литературы.
  6. Мамардашвили, М. 1996. Стрела познания. Набросок естественноисторической гноcеологии, Москва: Языки русской культуры.
  7. Нанси, Жан-Люк Corpus. Москва: Ad Marginem.
  8. Ницше, Ф. 1990. Соч. в 2-х тт., т.2. Москва: Мысль.
  9. Подорога, В. 2000, Геракл, изготовитель кож, «Мастерская визуальной антропологии». Москва: Художественный журнал.
  10. Розанов, В. 2000, Собр. соч., т.11. Москва: Республика.
  11. Сандомирская, И. 2001. Книга о Родине. Опыт анализа дискурсивных практик / Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 50. Wien.
  12. Фатеева, Н. Семантическое поле «болезни» в поэтической системе Пастернака. Studia Litteraria Polono-Slavica, 307-322
  13. Хайдеггер, М. 1997. Тождество и различие. Москва: Гнозис
  14. Хайдеггер, М., 1999. Положение об основании.Петербург: Алетейя
  15. Butler, Judith, 1993, Bodies that matter: on the discursive limits of «sex», New York : Routledge, 1993.
  16. Deleuze, Gilles, Guattari, Felix 1987. A Thousand Plateaus. Capitalism and Schizophrenia. Trans. B.Massumi.. Minneapolis: Univ. of Minnesota, 1987.
  17. Derrida, Jacques 2000. Le toucher, Jean-Luc Nancy. Paris, Galilée.
  18. Detienne, M. 1977.Dionysos mis á mort. Paris: Gallimard.
  19. Engelbrecht, Penelope, 1997. Bodily Mut(il)ation: Enscribing Lesbian Desire. Postmodern Culture 7:2.
  20. Haraway, Donna 1991. “A Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century”, in Symians, Cyborgs and women: the Reinvention of Nature. New York: Routledge.
  21. Irigaray, Luce 1980. Amante Marine de Friedrich Nietzsche, Paris: Minuit, p. 97.
  22. Irigaray, Luce 1993. An ethics of sexual difference. Trans. Carolyn Burke and Gillian C. Gill. Ithaca: Cornell University Press.
  23. Krell, David 1986, «Strokes of love and death», Intimations of morality. Time, Truth and Finitude in Heidegger’s Thinking of Being, the Pennsylvania State Univ.
  24. Loraux 1987, Tragic ways of Killing a Woman/ Tr. A.Forster. Cambridge: Harward univ.
  25. Will, van der, Wilfred 1990. The Body and the Body Politic as Symptom and Metaphor in the Transition of German Culture to National Socialism./The nazification of art, ed. B.Taylor. Winchester: Winchester press.

[1] Ср. рустовку фасадов, характерную для сталинской архитерктуры, и сглаживающий эффект «евроремонта» (Сандомирская 2001, 244),

[2] О «фабрике симптомов» Пастернака см. Фатеева (2001,307-319)

[3] О тактиках «обольщения» Родиной в постсоветскую эпоху см. Сандомирская (2001,233-238).

[4] В стихотворении Мандельштама 1917 года ‘полотно’ символизирует ткань мира — Натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный (116),. В 1930-е гг. ‘полотняная ткань’, вытесняя ‘дерево’ и ‘камень’, становится реперезентативной стихией Советского: Люблю появление ткани (200); Люблю шинель красноармейской складки (217); От сырой простыни говорящая (214); Свист разрываемой марли; А солнце щурится в крахмальной нищете (231); Чище правды свежего холста Вряд ли где отыщется основа (140); Разорвав расстояний холстину (236); Еще гуляют в городах Союза Из мотыльковых, лапчатых материй Китайчатые платьица и блузы (218) (В последнем примере, очевидно, имеется в виду крепдешин («китайский креп»), ткань полотняного плетения, так же, как холст и сукно (в «Молодой гвардии» крепдешиновое платье Любы Шевцовой упоминается шесть раз).

[5] Здесь можно определить топологическое различие двух конструкций: Покрова Богородицы и Эпителия Родины: Покров Богородицы всех покрывает, прячет внутрь. Богородица покрыта тем же покровом (иначе бы она не прятала Русскую Землю под свой покров). Иначе говоря, все тела покрыты или прикрыты: тела не имеют внешних поверхностей (ср. конструкцию заклада Раскольникова). Наоборот, советские тела (включая тело Родины), не имеют поверхностей, которые не были бы открытыми, и при этом любая поверхность, начиная с минимальной, точечной, является несущей и поэтому полной поверхностью (ср. конструкцию аэродинамической трубы Платонова).

[6] В портрете Олега Кошевого угадывается фотооблик «идеального арийца». Изображение «немцев» в романе скорее напоминает антисемитские карикатуры «Штюрмера»: И в это время в дверях, без стука, появился ефрейтор, голый по пояс, очень волосатый, черный (151); Немцы сидели без мундиров, в нижних несвежих рубахах с расстегнутым воротом, потные, волосатые (157); Солдаты армии фюрера ждут вашего ответа, Луиза, — торжественно говорил пьяный ефрейтор в нижней рубашке, с черно-волосатой грудью (158).

Лесбийское отвращение к негладкому мужчине сочетается с репрессией чувственно-женской гладкости (второй полюс антисемитского стереотипа): Парикмахер […] в белоснежном переднике[..] неслышно, как дух, оказался возле командующего, заправил ему салфетку за ворот халата и зефирными касаниями мгновенно намылил ему лицо с выбившейся за ночь жесткой и темной щетинкой (570). Кожа, не покрытая эпителиальным слоем, слишком чувствительна, эгоистична: она не отдает свою поверхность ласке, а присваивает прикосновение. Нежность этой кожи совместима с грубостью: на нежной коже вырастает жесткая щетинка. Идельную поверхность контакта предоставляют загорелая кожа, покрытая детским пушком — рано сформировавшаяся девушка, с покрытыми золотистым пушком сильно загорелыми руками и ногами, в которых было еще что-то детское; загорелая девушка с голыми, покрытыми пушком ногами и   руками; девушка лежала на пледе в садике и читала книгу, придерживая ее обеими загорелыми, покрытыми пушком руками: чувственность арийского тела имеет оттенок педофилии.

 

[7] В этом очевидно причина тоски палаческих прикосновений в “Приглашении на казнь» Набокова: под пальцами палача тело вспоминает муки детства: Простите, — что это у вас на шее, — вот тут, тут, — да, тут […] У меня руки чистые, позвольте мне тут прощупать (Приглашение на казнь, 295).

Ср. в «Даре»: о том, что мучило мальчика: […] щипок крючка […] при завязывании (подними подбородок) ленточек шапочных наушников.

«Приглашение на казнь» — бунт мальчика против матери: сколько крошек в постели — то есть «не хочу в постель!«. «Сам», повторяет Цинциннат палачу – как если бы речь шла о завязывании наушников. Садистский излишек материнских прикосновений передается палачу, но тем самым тело теряет контакт с матерью («муки мальчика» анонимны: мать никогда не касается тела своей рукой). Топос Родины возникает у Набокова как зона пустоты контакта: интимные места тела – это места, лишенные загара, то есть зоны Невидимого на теле.

[8] Ср. мотив скользкой поддержки и полуопоры: Он бесшумно скользил вдоль заборов (136); Они […] прижались лицами к стеклу, едва не касаясь друг друга щеками (165); Уля, полулежа на боку, прислонившись к стене головой, выстукивала соседям-мальчишкам (588); Она легла животом на ограду, держась с той стороны за стену поджатыми под грудь руками […] Поверхность толстой стены была ребром и мокрая — очень легко было соскользнуть (446).

[9] Ср. превращение продавщицы галстуков в утреннюю жертву порноглаза: «Заснешь, и лягут полутени На стены, на пол, на белье, А завтра будет понедельник – Он воскресение твое. И в смеси зелени и света, и в добрых стуках топора – во всем щемящие приметы Того, что не было вчера» (Евтушенко, «Нежность», 64).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *