Владимир Ковалев. Штрихи к алмаатинскому портрету Темиржана Ержанова

    «Штрихи к алмаатинскому портрету Темиржана Ержанова»

 Темиржан Ержанов родился в Казахстане, в Алматы, закончил Центральную музыкальную школу при Московской консерватории им. П.И. Чайковского и саму консерваторию в классе выдающегося музыканта-шопениста Михаила Воскресенского. Еще студентом Темиржан Ержанов завоевал Первую премию и Золотую медаль на XI-м Международном конкурсе пианистов имени Роберта Шумана в 1993 г. в городе Цвиккау (Германия). Эта победа дает ему право выйти с концертами на большую профессиональную сцену. Темиржан Ержанов выступал с сольной программой и концертами камерной музыки в Германии, Казахстане, России, Италии, Франции, Великобритании, Швейцарии, Чехии. Он сотрудничал с оркестрами Цвиккауским Филармоническим, Казахским симфоническим, оркестром Казахского оперного театра им. Абая, а также с солистами Большого Симфонического оркестра им. Чайковского. Темиржан Ержанов записал сочинения Шумана на Немецком Радио в Берлине. Он также имеет записи на Казахском ТВ.В данное время музыкант проиживает в США.

 

«Шапки долой, господа, перед вами гений!»

  1. Война с ветряными мельницами или тайный союз Давида.

 

Мое знакомство с Темиржаном Ержановым началось с видеокассеты, на которой была записана «Маленькая торжественная месса» Россини для хора, четырех солистов, фортепьяно и фисгармонии. Несколько скупых штрихов его образа дали мне те, кто участвовал с ним в исполнении этого малоизвестного произведения всемирно известного композитора и Темиржан некоторое время существовал в моей памяти исключительно как далекий лирический герой музыки Россини, игравший в ней партию фортепьяно.

Первая реальная встреча с Темиржаном состоялось в зале Алматинской филармонии. Он приехал из Америки, где он и по сей день живет, чтобы сыграть концерт Грига на Родине. Помню, что когда на афишах я прочитал его имя — маленькая торжественная месса позвала меня за собой в почти пустой концертный зал, куда я с юности совершаю паломничества, чтобы в звуках без вести пропасть.

Избравшие своим ремеслом музыкальное искусство, редко ходят на концерты своих коллег. Но быть музыкантом – своего рода рыцарство, одиночество которого вознаграждается откровениями не из этого мира. Слово «пианист», применимое к человеку, обученному в школе и консерватории бездумно извлекать звуки, питаясь за счет великих, для меня давно уже звучит как ругательство. Пианистов много, но, к примеру, Рахманинов, Софроницкий или Юдина не относятся к их числу.

На концерте Темиржана я как всегда не заметил ни одного из знакомых мне профессионалов, а их на моем пути встречалось очень много. Вообще, когда я соприкасаюсь с ними, одна мысль меня терзает: «Они не любят музыку!» Но, будучи несостоятельными духовно, как они всю жизнь могут «преподавать» ее ученикам? Профессионалы напоминают мне проповедников, обращающих в свою веру прозелитов и делающих их в два раза хуже себя. Музыку преподавать невозможно!

И есть настоящие любители, а это значит — любящие, сторицей воздающие истинному музыканту-теургу отсутствие интереса со стороны его коллег. Они-то и составляют его «паству» и откликаются на те одинокие порывы артиста, рвущиеся часто без надежды на ответность. Только любящие по-настоящему благодарны и способны принять звуки, льющиеся из пространств, откуда Моцарт и Бах, Шуман и Шопен черпали свое вдохновение.

Что делает музыкант, служитель муз? – Его творческий акт — обращение к далекой возлюбленной. И более того, музыкальное делание есть воспевание Дон Кихотом Дульсинеи. Герой Сервантеса имеет онтологическое родство со средневековыми трубадурами, воспевавшими вечную женственность в образе прекрасной Дамы, иногда очертанной земными линиями конкретной женщины. И, хотя она может и не существовать во плоти и крови, но ради нее рыцари, поэты, трубадуры каждый день ведут фантастическую войну с ветряными мельницами. Спрашивается, кому все это нужно? И сам артист, наверное, не раз задает себе подобные вопросы в тяжелые минуты разочарований и меланхолии и, поверьте, когда услышит невзначай хоть одно доброе слово в свой адрес, которое воспринимается как нежное прикосновение материнской руки к своей детской и доверчивой голове, то и воспрянет, и расцветет, и загорится еще более яркими огнями. Часто артист только издалека кажется высокомерным и неприступным, но эта рыцарская броня – всего лишь картонные доспехи и игрушечный детский меч. Столько силы порой встречаешь в такой незащищенности и открытости! Искреннее, хоть и короткое благодарственное слово похвалы и любви, сказанное музыканту после концерта, расправляет его крылья для очередного полета, чтобы из фантастических садов рая вновь и вновь приносить небесные откровения и пригоршнями бросать в сердца любящих!

Таинственное шумановское братство давидсбюндлеров, состоявшее из друзей Шумана, его собратьев и из некоторых виртуальных персонажей, было призвано к войне с пошлостью филистимлян, то есть с некрасивостью и рутиной мира сего, искаженно рисующего картины действительности в черно-белых красках. Самое ужасное, когда пошлость становиться основной характерной чертой тех, кто имеет дело с музыкой. Прообразом гениальной музыкально-эстетической идеи великого немецкого композитора стал ветхозаветный пророк Давид, воевавший с реальным народом филистимлян и известный не только как воин-победитель, убивший Голиафа, но и как человек, умевший звуками псалтириона отгонять злого духа печали и тоски от царя Саула. Вот где нужно искать высокое предназначенье музыканта! Он призван, чтобы исцелять души страждущих, и может олицетворять собой как Давида, так и Дон Кихота. В свете те же

высшей красоты он не нуждается в оправдании своей деятельности, которая и так сама за себя говорит.

 

  1.                                    Флорестан и Евсебий.

 

В тот вечер, облаченный во фрак, легкий, изящный и пластичный, Темиржан вышел на сцену и в его движениях не было ничего лишнего…Весь облик артиста вызывал самые хорошие чувства и обезоруживал. На нем не было и налета пошлости и чопорности консерваторских филистимлян, слишком серьезных и правильных, как немецкие бюргеры.

На концерте я впервые увидел его лицо в фас, когда он кланялся в зал, отбросив забрало и рыцарский меч. Лик светился лучами какого-то блаженного и слегка экстатического восторга. Умные, ироничные, но добрые глаза; в них была запечатлена целая гамма живых впечатлений. Он много перечувствовал и опыт этих многообразных ощущений был богат. Романтика – природная стихия Темиржана. Григ, Шуман – его родные братья. С первых же звуков музыки Грига можно было понять, что он своим существом живет в музыке. Руки его подобны крыльям, а клавиши – фантастические цветы, к которым эти крылья прикасаются. Его пианистический звук при кажущейся хрупкости обладает удивительной крепостью и глубиной. Страстный темперамент, настоящий Sturm und Drang! Темиржан на сцене за роялем прекрасен и одухотворен! Какая взволнованная каденция, бьющая в набат и призывающая к душевным подвигам!

Как жаль, что мало людей было в зале! Концерт Темиржана Ержанова, который должен был бы стать значительным событием в культурной жизни Алма-Аты, прошел почти незамеченным. И хоть бы кто одно слово промолвил! Консерватория, каждый год поставляющая, как отрасль промышленности, носителей культуры, пребывала в своем сером бюргерском сне в то время, когда музыкант, которым Казахстан мог бы гордиться, пригоршнями дарил сокровища григовского концерта!

Продолжая описывать впечатление, произведенное на меня Темиржаном, скажу, что для меня он шумановский давидбюндлер. Я воспринимаю его как порывистого и огненного Флорестана, склонного к сарказму, с прорывающимися настроениями меланхоличного Эвсебия. С фотографии к диску с записями Шумана Темиржан смотрит своими удивительными огромными глазами…Может быть это редкий миг, прорвавшийся наружу и запечатлевший печать всечеловеческой грусти, быстро сменяющейся ироничными свечами карнавала, за которым романтик скрывает драму, невидимую миру.

Темиржан – героический лирик, а это значит, что природе его присуще флорестано-эвсебиевское начало. По этой причине, я думаю, что и Шопен в его исполнении звучал бы прекрасно. Когда герой по своему естеству участвует в трагических сражениях, то что же тут необыкновенного? Но вот если лирик идет на баррикады, то в этом случае рождаются «пушки, прикрытые цветами». Лист поэтически-точно определил суть мазурок Шопена и в образе этом выражено особенное неповторимое состояние души, которое может быть названо меланхолическим героизмом или героической лирикой. Тут скрыто особое неотразимое ничем обаяние. Ведь есть что-то родственное в «пушках, прикрытых цветами» и «картонных рыцарских мечах», не правда ли?

В Темиржане, несмотря на его мягкий и добрый, открытый детский нрав и лирическую теплоту души, скрывается сила пушек в цветах и бумажных доспехов, обезоруживающих больше, чем, если бы это были реальные пушки, настоящие доспехи и мечи. В его игре присутствует сила и мощь, что не является только плодом большого мастерства музыканта, в первую очередь это дар свыше.

А дальше расскажу о своих впечатлениях от музыки великого немецкого композитора в интерпретации Темиржана. На единственном диске, который у меня есть, записаны «Танцы давидсбюндлеров», большая соната фа-минор и «Песни раннего утра». Темиржан удивительно чувствует шумановскую капризную и нервную полифонию. Он мастерски вышивает фразы в основном голосе, который ведет правая рука, и подголосках в левой руке. Темиржан высвечивает, обнажает скрытые дуэты в маленьких пьесах и наполняет их потрясающей мятущейся страстностью, страданием и поистине меланхолической героикой. Музыка Шумана – трагедия сверхчувствительной души, скрывающейся за карнавальные маски. Те чувства, которые Темиржан вызывает своей игрой, трудно выразить словами. Наверное, то, что он делает, это и есть священнодействие — обнажать и показывать красоту в ее первозданном виде, возводя слушателя к первоисточнику, а красота, как тоска по идеалу, совершенству, которого нет на земле, безусловно, трагична. Она напоминает нам о потерянном рае. Особенно отмечу отдельные пьесы «Танцев». 4-я наполнена пронзающей сердце ранимой печалью, выраженной в главной теме, обрамленной в жесткие ритмы аккомпанемента: нежный блеск бриллианта в твердейшей оправе. Мелодия плещется в роскошных гармониях и выразительна, как речь поэта, ставшая песней и молитвой. 10-я пьеса, продолжающая настроение 4-й, доходит до открытого драматизма. Тема неустойчива, свободно путешествует по регистрам, из средних – в высокие; спускаясь в нижний, она становится особенно безысходной и, замкнутая в самой себе, она отчаянно пытается вырваться наружу, но в муках снова тонет в глубинах страдающего сердца.

Все эти образы навеяны игрой Темиржана, слушая которого, погружаешься в чистую музыку и перестаешь замечать виртуозную технику.

 

 

  1.                        В начале был Звук…

 

На концерте, который устраивается один раз в году музыкантами, давними узами связанными с Алма-Атой, он показал себя как умный и тонкий концертмейстер, чудесный ансамблист, замечательно чувствующий вокальную партию. Вместе с Еленой Келессиди, бывшей студенткой Алмаатинской консерватории, а теперь живущей в Греции, Темиржан познакомил публику с ариями из редко исполняемых опер итальянских композиторов XIX века. Прозвучали также романсы русских композиторов Чайковского и Рахманинова. Дуэт был великолепен. Они и внешне приковывали к себе внимание: утонченный аристократически изысканный Темиржан… и рядом — эмоциональная, красивая женщина с большим и редким голосом, умеющей держать себя на сцене свободно и благородно. «Вешние воды» Рахманинова, романс знакомый до каждой нотки, прозвучал на редкость свежо и словно в первый раз.

Каким-то десятым чувством угадываю Темиржана и видится он мне настоящим Knecht-ом, в смысле бескорыстного служения музыке. Разве можно забыть, что партитуру «Маленькой торжественной мессы» Россини он привез в Алма-Ату и мы обязаны ему первым исполнением этого произведения в Казахстане. Участие Елены Келессиди подобно первому исполнению мессы Россини и снова чувствуется причастность Темиржана к этому событию. Ему совсем не присуще позерство – настоящий талант тихо, но значительно делает свое дело, но ведь хотя бы кому-то иногда нужно говорить правду?

После дуэта с Еленой Келессиди Темиржан сыграл токкату и фугу Баха ми-минор и «Венский карнавал». Даже в такой сложной и напряженной обстановке сборного концерта, напоминавшего цыганский табор, где трудно сосредоточиться так, как в сольном, он был услышан.

Под его руками прозвучали две вещи Алмаса Серкебаева – концерт в стиле Шнитке с прелюдией b-moll из 1-го тома «Хорошо темперированного клавира» Баха, подобной светлому островку земли в космической бездне и немного грустный, ласково щемящий сердце «Петербургский вальс». Обе вещи написаны для солирующего рояля и оркестра. Жесткая экспрессионистическая, я бы сказал, графика XX века Темиржану также же доступна, как и лирико-драматическая исповедь романтиков.

За кулисами в толпе журналистов и гостей он оставался верен самому себе – все та же искренность без самолюбования и быстрый, удивленный детский и немного нервный взгляд, скользящий повсюду, но все замечающий…Я постоял всего лишь несколько минут в дверях и его внимательные и проникновенные глаза на минуту остановились на мне. Чувствуется, что Темиржан, имеющий полное право быть замкнутым в своем внутреннем мире и не допускать туда никого, кто мог бы нечаянно или сознательно ранить его, тем не менее, не отделял себя от людей, хотя и не очень стремился к общению. Как мудро сказал один подвижник: «Всех люби и всех беги».

Душа Темиржана, казалось, готова была вместить в себя многих…Наверное, Шуман был таким же, ведь ему как никому другому было присуще ощущение всеобщего человеческого братства. Я подошел к Темиржану и сказал ему, что хочу написать о нем, но не по поводу сегодняшнего концерта и вообще вне всяких конкретных событий – просто есть огромное желание создать, насколько это в моих силах, его звучащий портрет. Темиржан назначил мне встречу на следующий день в оперном театре после генеральной репетиции, где вместе со всеми он должен был играть 1-ю часть 2-го концерта Рахманинова и повторить «Петербургский вальс».

… Он выглядел немного уставшим, когда мы встретились с ним на проходной оперного театра. Но видно было, что он думал о нашей предстоящей беседе. Мы поднялись на второй этаж в один из классов, где обычно занимаются оперные певцы. По дороге я предупредил Темиржана, что журналистом себя не считаю и большей частью пишу эссе о русских поэтах — сейчас у меня появилась идея изложить на бумаге впечатления от общения с некоторыми алмаатинскими музыкантами, которые когда-то оставили неизгладимый след в памяти.

Писать о Темиржане трудно, он – неуловим и глубок. Я думаю, что об этом человеке нельзя, да и не возможно говорить казенным банальным языком газетных статей.

Проникновенный и чуткий собеседник, понимающий и чувствующий то, о чем его спрашивают, — таким он предстал передо мной совсем близко, сократив расстояние от видеокассеты с мессой Россини, где его фигура только маячила в кадре, до сцены, а затем – до маленького камерного класса, в котором я увидел его лицо и окончательно родился портрет

Темиржан мгновенно перестроился и сам перешел на доверительный тон. Не было ни лукавой маски журналиста, ни искаженного образа героя газетных баек, состряпанных из скандальных подробностей, по большей части не существующих реально. Я думаю, что произошел серьезный диалог двух душ, которым было о чем сказать друг другу.

Чтобы по возможности не исказить мысли Темиржана, я не стал пользоваться его прямой речью, но постарался вникнуть в сказанные им слова и передать впечатление не только от того, что он говорил, но и от всего его облика. Мне прежде всего важно было, чтобы получился озвученный портрет, написанный немного отстраненно, а не в стиле традиционного интервью.

Наш разговор не имел четко выраженной направленности. Мы делились друг с другом впечатлениями от музыки.

Конечно, вначале речь зашла о Шумане. Темиржан с живой мимикой в лице говорил, что немецкий композитор близок ему своей страстностью и порывистостью, «бурей и натиском». Я затронул тему о стиле Шумана как музыкального публициста, поделился размышлениями о происхождении центральной идеи его эстетики – «Davidsbund-а», т.е. «союза Давида», о котором уже упоминалось. Как было бы прекрасно, если бы идея этого музыкального союза воплотилась в жизнь! – вот что я сказал Темиржану и его глаза, устремленные прямо в меня, ответили, как мне показалось, долгим, но многозначащим молчанием. Подчас невыразимые словами реакции Темиржана могли мне сказать намного больше, чем громкая хвастливая речь иных… Здесь лучше, чем это сказал Экзюпери в своем «Маленьком принце», не скажешь: «Самое главное то, чего не выскажешь словами, но можно почувствовать сердцем».

Как, например, выразить то, что в моем собеседнике я угадывал Флорестана,? Меня в юности называли Пьеро (тоже один из персонажей «Карнавала»), о чем я не преминул сказать Темиржану. И Шуман — один из самых близких мне с юности композиторов. Встреча с Темиржаном стала музыкой, в которой звучали два образа: он – Флорестан, я – Пьеро, — тайный «союз Давида» настолько же стар, как этот мир, и те, кто состоит в нем, слышат друг друга.

Очень неожиданную мысль поведал мне Темиржан: играя «Симфонические этюды» Шумана, он открыл в них связь с музыкой Баха. Попробую в этом разобраться. Еще в самом начале нашего диалога я сказал, что меня интересуют, прежде всего, его творчество и его взгляды, а остальное – чего ищут журналисты в погоне за жареными фактами, не представляет для меня ценности.

Темиржан, шуткой рассеивая серьезную атмосферу нашего разговора, рассказал мне историю о том, как по воспоминаниям современников выдающаяся пианистка Мария Юдина очень громко играла Баха и Бетховена. Когда один ее коллега спросил: «Мария Вениаминовна, почему у вас все так громко звучит?» — «грозная игуменья» ответила: «Но ведь сейчас война!». А это было в годы Отечественной.

Мы заговорили о Брамсе. Темиржан убежден, как и другие поклонники композитора, что у него нет ни одной проходной ноты, в то время когда даже у Шопена они есть. В последнее время я полюбил Брамса, и думаю, что Темиржан прав, хотя и привожу ему другой взгляд, изложенный в романе Гессе «Степной волк»: Брамс в загробном мире влачит за собой цепи лишних звуков, содержащихся в его творениях. Я тут же оговариваюсь, что, конечно, это художественная литература и в ней такие образы можно воспринимать как выражение субъективных воззрений автора. Конечно, в вечности каждому определяется свое место, но «Степной волк», также как и «Божественная комедия» Данте – не есть книги Бытия и их суд над известными историческими личностями – только литературный суд.

С Темиржаном мне хотелось говорить о самом сокровенном и я не мог умолчать о личности Шопена, не создавшего своей эстетической системы, как Шуман и Лист, но высказавшего однажды одну оригинальную философскую идею о том, что звук предшествует слову. Если развивать ее дальше, то выходит, что слово произнесенное – рождается из звуков, предшествующих слову, в то же время оба существуют нераздельно и одновременно. Я поинтересовался, что думает по этому поводу Темиржан…- Он, как и следовало ожидать, вслед за Шопеном признает примат звука над словом. Да, музыка – это, наверное, не воплотившиеся слова.

Темиржан поделился со мной, что любит работать с вокалистами — звучание человеческого голоса близко ему. Многие пианисты, к сожалению, равнодушны к тому, что не относится впрямую к их инструменту и камерная вокальная лирика их не волнует. Недавно Темиржан записал шумановский цикл «Любовь поэта» с баритоном Даниэлем Цилли. И эти два слова, которыми назван вокальный цикл, на мой взгляд, как нельзя лучше подходят к нему самому – они выражают помимо музыкального и еще два редких таланта, присущих Темиржану– умение любить и быть поэтом по своему бытию.

 ——————————————————

Давидсбюндлеры – члены шумановского музыкального братства (от нем. Davidsbund – «союз Давида»).

 

«Sturm und Drang» — («Буря и натиск») – направление в немецком романтическом искусстве XIX века, в котором трагический индивидуум бунтует против общественных устоев и на проявления пошлого мира отвечает порывами своей одинокой души, создавшей самобытный и фантастический мир образов, чуждый реальной действительности. Направление «Sturm und Drang» — революционно по своей сути.

Флорестан и Эвсебий – давидсбюндлеры, персонажи цикла фортепианных пьес Шумана «Карнавал»; выражают две противоположные стороны души самого композитора. В его публицистике они вместе с другими вымышленными героями и реальными личностями, современниками Шумана, иллюстрируют своеобразную эстетическую систему композитора, заключенную в драматургическую форму, как выразители тех или иных музыкально-философских идей.

 

Knecht (нем.) – служитель.

 

Ковалев Владимир Петрович 1959 г.р

Культуролог, публицист.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *