Ауэзхан Кодар НЕСКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ КАЗАХСКИХ СИМУЛЯКРОВ. Кто должен стать для нас ориентиром: Абай или Шокай?

Проблематика «казахского вопроса» занимает меня еще с эпохи перестройки. Мне казалось, что стоит его поставить внятно, «по-абаевски», и все проблемы решатся сами собой. Но буквально на моих глазах восторжествовала другая, не-абаевская, даже антиабаевская тенденция. Я бы назвал ее тенденцией Мустафы Шокая.

Восточный вектор

Ведь именно Шокай настаивал на том, что нам не нужно ничего европейского, что нам нужно идти своим, восточным, путем. Это в его интерпретации означало «азиатскость плюс ислам», т.е. культ своей расы и ислама как общевосточного вектора. Поначалу и мне казалось, что это единственно верный путь, если мы хотим отличаться «лица необщим выраженьем».

Но, как говорится, то, что проявило себя в виде трагедии, может повториться в виде фарса. Так с нами и произошло. Уже получив суверенитет и закрепив статус казахского языка как государственного, казахи вдруг стали бороться за казахский язык, как будто он находится на обочине прогресса и унижен до крайности. А между тем во власти — одни казахи, количество казахских школ возрастает в геометрической прогрессии, уступая разве что количеству мечетей по всей нашей необъятной стране. Но через некоторое время я стал наблюдать другую тенденцию: дебаты о проблемах казахской культуры как-то забылись, куда-то исчезли самозваные целители, собиравшие ранее чуть ли не стадионы, и вместо них тут и там стали появляться олигархи типа «Бути», «Астана моторс» и т.д. Вышло так, что пока «чистые» казахи лили слезы по поводу плачевного состояния своего языка, их русскоязычные братья-казахи сумели создать крупный бизнес и уже боролись за власть самым нешуточным образом. Однако мы все прекрасно знаем, чем все это кончилось. Я имею в виду движение ДВК и последовавшее за ним «дело Рахата Алиева».

И, все же, сюрпризы на этом не кончились. Как-то, с одной стороны, неожиданно, а с другой стороны, буднично пошла повальная исламизация Казахстана. В каждом мало-мальски крупном ауле строились мечети, приносились в жертву бараны, с молитвенным благоговением соблюдались посты, а свадьбы, которые ранее были радостью молодых, теперь стали делаться ради родителей молодоженов. Мало того, теперь там нельзя было пить спиртное и веселиться, ведь это были богоугодные «исламские свадьбы»… Казахская молодежь, вместо того чтобы получать высшее образование, стала теперь собираться в мечетях, а то и в местах покруче, и, раскрыв рты, слушала всяких миссионеров из Турции, Египта, Саудовской Аравии. Так называемые «салафиты» призывали, забыв о собственных обычаях, вернуться к традициям первоначального ислама; их перебивали «кораниты», советуя «начхать» на все, в том числе и на канонический ислам, и углубиться в суры Корана; ваххабиты и вовсе удивлялись казахам: зачем вам, мол, Родина, пусть Казахстан станет частью Всемирного Халифата. Молодежь слушала, слушала и ничего не могла понять. Ведь ей обещали беспроцентные кредиты из исламских банков, а пока на нее лились только слова, слова, слова. Но не прошло и нескольких лет, как из этих слов возникли теракты в Актюбинске, Атырау и, совсем недавно, в Таразе.


Личная связь с Богом

Так что «казахский вопрос» — это не идиома, а идея, витающая в воздухе. По существу, есть только два варианта решения этого вопроса. Во-первых, это вариант Абая, т.е. самокритичное отношение к своему этносу, стремление к его пересотворению на рациональных началах, по примеру передовых стран, и, во-вторых, это вариант Шокая, вариант «самостийного» стояния на своем, а на самом деле — исламизации страны. Поскольку наш высоколобый мыслитель-чингизид уверен, что казахи сами по себе не оставили никакого метафизического наследия. Но разве тут дело в метафизике? Ну, а если и в ней? Разве бывают народы без метафизики? Нет таких народов. У каждого народа есть свой бог и свое представление о божественности. Так и у казахов есть своя, тенгрианская, метафизика. Но стоит только о ней заговорить, как требуют тенгрианский Коран и тенгрианского пророка. Но это же самое элементарное, пошлое представление о религии. Религия — не священная книга, а святость в твоем сердце, а, если точнее, религия — это твоя личная связь с Богом. «Религио» в переводе с латинского и означает эту связь. А в тенгрианстве такая связь идет через культ аруаха, т.е. духа твоего собственного предка. Ты каждый раз идешь не в церковь, не в мечеть, а на могилу своего предка. Ты следишь за этой могилой, прибираешь ее, делишься с предком своим самым сокровенным, возносишь ему молитвы. Ведь по смерти он сам становится Тенгри, частью Абсолюта. И как не ему, твоему предку, не услышать тебя, твоего потомка? Разве это не подлинная связь — генетическая и духовная? И разве пристало нам, казахам, этого лишаться?

Я знаю, что многих заставляет опускать руки отсутствие тенгрианской обрядности. Но разве ее так трудно придумать? Ведь такая направленность мысли может породить целое движение, а может, даже и перерождение нации в движении к своим духовным корням и истокам, которое попутно скажется и на общем культурном развитии! Да, это потребует определенных усилий, крупных вложений. Но ведь смогли же якуты возродить свой вариант тенгрианства. У них уже есть свои тенгрианские храмы. А летом они совершают массовый, многотысячный обряд «ысыах» — праздник летнего солнцестояния. Там они кропят кумыс над огнем — это бескровная жертва Тенгри. Если народ, стоящий на грани исчезновения, смог это, почему бы не попытаться и нам? Это мой вариант решения «казахского вопроса», и я знаю, что в среде казахов у меня найдется много сторонников.

Но дело не только в них! Любой казахстанец, будь то русский, немец или уйгур, может стать тенгрианцем. Ведь каждый рад почтить своего предка и через него обратиться к Богу! Так что очень возможно, что тенгрианство поможет нам сплотиться в единый народ. Мне скажут, что у русских и немцев — своя религия, захотят ли они перейти в тенгрианство? Конечно, это вопрос сложный. И никого тут неволить не надо. Но те, кто предпочтут всему жизнь в Казахстане, могут и захотеть. И тогда их не надо отвергать, наоборот, их надо всячески приветствовать. Не надо забывать, что в Ясе Чингисхана сказано: «Пусть народы следуют вере своих предков». Я бы к этому добавил: «Небо одно на всех».

Символ без содержания

И в то же время я не хотел бы, чтобы тенгрианство стало единственной религией Казахстана. Я за религиозный и мировоззренческий плюрализм. В этом плане я не поддерживаю формулу «бiр тiл, бiр дiл, бiр дiн», т.е. «один язык, одна вера, один духовный настрой». Не надо подверстывать все под одну гребенку. Это попахивает тоталитаризмом. Это мы уже проходили. А все, что повторяется, повторяется в виде фарса. В этой связи я хочу остановиться на теории французского философа Жана Бодрийяра о симулякрах. Симулякр — это символ без содержания, как например, девальвированная банкнота. Так, в начале 1990-х советские сто рублей вроде бы были с той же неумолимой ленинской головой, но уже ничего не значили. Точно так же очень известные поэты советского периода сейчас ничего не значат, но с ними считаются, поскольку какое-то символическое значение за ними осталось, т.е. они сохраняют функцию образа, символа, но за ними уже нет содержания.

По Бодрийяру, в своем развитии образ проходит следующие фазы: 1) он отражает фундаментальную реальность; 2) он маскирует и искажает фундаментальную реальность; 3) он маскирует отсутствие фундаментальной реальности; 4) он вообще не имеет отношения к какой бы то ни было реальности, являясь своим собственным симулякром в чистом виде. Вот и с казахским народом случилось так, что еще в 19-м веке он отражал свою кочевую, языческую суть и реальность, но уже с начала 20-го столетия он маскирует и искажает эту реальность, а с советского периода маскирует отсутствие этой реальности. Что же касается современного периода, то он вообще не имеет отношения к какой бы то ни было реальности, являясь своим собственным симулякром в чистом виде. Мы себя придумали казахами, вот в чем дело! Мы себя декларируем казахами, ибо быть титульным этносом очень выгодно! И единственный, зато самый наш верный союзник в этом деле — наш расовый облик, эти монголоидные черты, эти глаза-изюминки!

Язык и политика

Я всегда поражался, кто консультирует администрацию президента, когда она строит свою внутреннюю политику? Кто придумывает для нее этих шахановых и Амантай-кажы? Боюсь, это те, кто хочет затормозить казахский народ в своем развитии, сделать из него пустой симулякр, на котором можно отбарабанить что угодно: от «Аллах Акпар» до конституционной монархии в Казахстане. Но, слава Богу, мы теперь будем строить парламентско-президентскую республику. Уже это говорит о том, что казахи — не совсем симулякры, что есть еще трезвые головы, и я почему-то думаю, что большинство из них — это русскоязычные казахи. Не говорит ли это о том, что быть казахом ныне возможно только через освоение мировой культуры и что освоить это только на казахском языке невозможно, а значит, мы неправильно поставили на моноязыковой принцип. Мне, к примеру, понятен языковой патриотизм якутов, поскольку ареал применения их языка очень ограничен. Но на 20-м году независимости плакать о казахском языке как о притесняемом — это, по меньшей мере, странно. И когда появилось «письмо 138», я задумался: кому это нужно? Здесь больше попахивало политикой, чем состраданием к родному языку. А теперь смотрю: точно! Инициатор письма поэт Мухтар Шаханов — теперь самый верный кандидат в депутаты мажилиса! За него теперь даже партии дерутся, а «Руханият» возвел его, человека со стороны, в свои руководители. Получается, что «казахский вопрос» — это самый верный путь к политическому преуспеянию? А почему у нас таким путем не является, к примеру, сочувствие к культуре или забота о малоимущих? Нет, это слишком сложные вопросы, никто ими не хочет забивать себе голову. А вот прокричать SOS по поводу казахского языка — проще простого! И тут же тебе обеспечены все симпатии, на головах пронесут хоть до Олимпа, не то что в парламент! Я знаю много умных, развитых казахов и поражаюсь: почему они так падки на эти лозунги? Почему так легко дают собою манипулировать? Язык, как и религия, — дело совести каждого. Почему это стало делом всех?

В идеале можно представить, что они добились своего, и все мы говорим на казахском языке. К чему теперь идти дальше? А блок социальных проблем пусть так и останется заблокированным? А межнациональные отношения пусть катятся к дальнейшим конфликтам? Титульному этносу вроде бы полагается быть мудрее.

Родовая солидарность против личной состоятельности

И здесь я задумался о третьем пути решения «казахского вопроса». Это путь Тауке-хана, который узаконил деление казахов на жузы и тем самым прослыл великим реформатором. Но тогда казахи были кочевниками, и это был очень насущный вопрос. Ибо очень часто споры о том, кому где кочевать и какими выпасами владеть, приводили к войнам и конфликтам. Причем так сложилось, что объективно казахская земля разделилась на три региона, где кочевал строго определенный конгломерат родов. Но в эпоху централизованной ханской власти любой хан мог внести в маршруты кочевий изменения определенного рода, что приводило к целой череде передвижений, ведущих к конфликтам. Учитывая это, Тауке-хан узаконил существующее разделение родов и принадлежащих им территорий. Но зато он породил деление казахов на жузы, что со временем стало сдерживающим фактором в обретении казахами единого национального самосознания. Кроме того, существование таких элитных прослоек, как торе и ходжа (кожа), тоже не способствовало единой национальной идентичности. И меня теперь поражает то, что жузовская идентичность до сих преобладает в казахах, и особенно преуспели в этом торе и кожа.

Конечно, тут можно наворотить целый короб рассуждений об архетипах, особом типе ментальности казахского народа, но я хочу напомнить, что мы живем в эпоху рынка, а не кочевой действительности. Кочевые народы считали все в мире божьим даром и стремились брать даром, а не трудиться. Кроме того, принадлежность к определенному роду тоже давала определенные привилегии, и труд как таковой казахами не почитался. Куда как легче — спрятаться за спиной аташки или агашки и жить на дивиденды с его авторитета. Самое удивительное, что мы и ныне так живем. Стоит появиться более удачливому в роду, как на него навешивают всех родичей, и он покорно их тащит. Ну, а если сам попадет в беду, его обязана выручить родовая солидарность. Все это, конечно, приятно, но ныне это где-то действует, где-то не действует, а, главное, весь остальной мир живет по другим законам — законам индивидуальной состоятельности и индивидуальной ответственности.

В казахских народных обычаях много хорошего, но в них нет уважения к личности самой по себе, вне родовой солидарности. Это в нас еще предстоит воспитывать. Хотя в тех же «Жетi Жаргы» Тауке-хана если за смерть рядового казаха было положено платить кун в 1000 баранов, то за смерть поэта или другого талантливого человека полагалось платить возмещение в два раза больше. Талант у казахов, все-таки, был в цене.

Слепой патриотизм

Когда-то, в начале 1990-х, я заслушивался передачами Бориса Парамонова по радио «Свобода». Они назывались «Русские вопросы». Я думал, что это будет возвеличивание русских, русской идеи и т.д. Парамонов, действительно, воздавал им должное: и Бердяеву, и Леонтьеву, и Достоевскому, и особенно Андрею Платонову с его «Котлованом», но в целом он все русское наследие рассматривал под углом фрейдовского психоанализа, и получалось так, что кто-то из великих русских — гомосексуалист, кто-то — на грани этого, и даже сама Марина Цветаева была влюблена в собственного сына. Я не мог поверить всему этому, но потом понял, с какой целью автор это делает. Чтобы отучить соплеменников от слепого патриотизма, от безграничного пиетета перед мертвыми авторитетами. Он, наоборот, их оживлял, наделял человеческими слабостями, и они от этого становились ближе, доступней. Хотя, казалось бы, они, наоборот, должны были насторожить, вызвать отвращение.

Нам в изучении собственно казахского наследия не хватает этого парамоновского иронического отношения, или иронической любви. У нас до сих пор — если мы кого-то вознесли, то должны вознести до небес, если кого-то низвергли, то растоптать без права помилования.

Так, на моих глазах жил и в возрасте 73 лет скончался поэт Утежан Нургалиев. Еще когда он был совсем юным, в 17 лет, его объявили казахским Пушкиным. В то время он писал только любовную лирику и, видимо, поэтому нравился всем. Но вот огляделся по сторонам, развился, повзрослел, стал тосковать о родном ауле и написал цикл стихотворных баллад «Последнее лето войны». В тот период, когда Великая Отечественная идеализировалась во всех отношениях, эта книга прозвучала как бомба. Ибо она повествовала о том, как в отсутствие настоящих мужчин, погибших на войне, в ауле торжествовали всякие ублюдочные бастыки и баскарма, издевавшиеся над вдовыми молодками и их детьми. После этой книги Утеке перестал быть нужным казахскому обществу 70-80-х. Против него сфабриковали дело, заклеймили как «взяточника», которому в каком-то районе «незаслуженно» подарили часы, и исключили из партии, а в конце концов получилось так, что и из жизни. А между тем, возможно, Утеке был прав и история казахов за годы Советской власти была историей вырождения. Но боюсь, что возрождение казахов за годы суверенитета тоже — ложное возрождение. И хочется спросить: когда же это кончится? Когда, наконец, вместо все возрастающего самовосхваления мы займемся делом и прислушаемся не только к Шокаю или к Тауке-хану, но и к Абаю?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *