Валихан Тулешов. Жить в согласии со своей культурой

Мысли, возникшие после прочтения книги С.Акимбекова «История степей.
Феномен государства Чингисхана в истории Евразии».
Изд-во «ЦентрАзия», А., 2011г.

В прошлом году в издательстве «ЦентрАзия» вышла книга политолога С. Акимбекова, посвященная на этот раз не актуальным событиям настоящего, а, как заявлено в названии, феномену государства Чингисхана в истории Евразии, а также косвенно, не менее значимому явлению, дошедшему до нас из далекого прошлого, — происхождению казахских жузов. Издание книги сопровождалось мощной PR-компанией, включавшей положительную рецензию другого политолога — М. Лаумуллина, а также статью самого автора, вобравшую основные положения данной монографии (2), что позволяет нам использовать и текст статьи (1).
Не будем обсуждать вопрос изложения С.Акимбековым всего феномена государства Чингисхана, а остановимся лишь на изложении автором вопроса о происхождении жузов и на его примере попытаемся выявить методологические позиции автора. Сразу же согласимся со словами С.Акимбекова, что «вопрос о происхождении жузов, без всякого сомнения, является самым сложным во всей казахской истории».
Автор берется за решение столь сложной проблемы и справедливо указывает на то, что он не является пионером в ее решении, но все предшествующие попытки, по его мнению, были не совсем удачными. «Существуют два основных подхода к вопросу происхождения жузов. Один тесно связан с прежней советской идеологией», – пишет С.Акимбеков. В первом случае марксистские историки, начиная с Владимира Бартольда и Санджара Асфендиарова, утверждали, что жузы образовались согласно традициям кочевого хозяйствования. То есть, исторически сложившиеся маршруты перекочевок создали целостную хозяйственную систему, которая и легла в основу жузов. Согласно их точке зрения, кочевые маршруты, начиная от зимних пастбищ на реке Урал вплоть до летних в районе Актобе, создали хозяйственную основу для образования Младшего жуза. В то же время зимовки по Сырдарье и летовки по Ишиму и Тоболу сформировали базу для Среднего жуза. И, наконец, маршруты перекочевок в Семиречье, в частности с летними пастбищами в горах Алатау, послужили основой для Старшего жуза. Данный подход опирался на марксистскую теорию формаций, согласно которой каждое общество должно пройти через пять основных общественно-экономических формаций, от рабовладельческой до социалистической. Продвижение по этой лестнице было связано с изменением права собственности на средства производства. Параллельно в теории марксизма, согласно законам исторического материализма, существовал базовый принцип — первичность базиса по отношению к надстройке. То есть для обоснования хода исторического процесса главной была его связь с системой материального производства. При этом случайные факторы, например, политические процессы, могли влиять на ход событий, но не оказывали на них кардинального воздействия.
Поэтому в Казахстане во времена СССР под существование жузов была подведена соответствующая теоретическая база, которая опиралась на устоявшиеся маршруты перекочевок как основу материального производства кочевого общества.

Данная, достаточно запутанная интерпретация объяснения происхождения жузов, сложившаяся в советский период, содержит ряд неточностей, позволяющий утверждать, что автор не вполне серьезно воспринял работы предшественников и достаточно поверхностно знаком с ними и порой не отделяет зерна от плевел. Достаточно указать только на то, что академик В. Бартольд весьма условно может считаться марксистским историком. Его мировоззрение сложилось, как нам известно, задолго до Октябрьской революции, которая практически не оказала влияния на работы, созданные после 1917 года. В.В. Бартольд, объясняя происхождение жузов, писал, что оно диктовалось хозяйственно-экономическим районированием Казахстана, базирующимся на географо-климатических признаках, то есть, он никоим образом не связывал происхождение жузов с формационным делением истории, тем более с каким-либо определенным способом производства .
Эта идея В. Бартольда нашла плодотворное развитие в трудах известного кочевниковеда Н. Масанова, которого опять же трудно назвать марксистом. Любой специалист: географ, историк, этнолог — подтвердит, что на территории Казахстана существуют три достаточно изолированных района, природные границы которых почти совпадают с границами жузов. Как видим, данное объяснение опирается на существующие реалии и никак не связано с идеологическими предпочтениями советских историков, тем более никак не увязывается с каким-либо способом производства: граница между жузами по Балхашу проходила и при Тауке, и при развитом социализме. Другое дело, что действительно в СССР делались попытки объяснить кочевой способ производства как вариант одной из общественно-экономических формаций. Но и здесь следует сказать, что развернувшиеся нешуточные дискуссии, в которых приняло участие огромное количество специалистов, показали, что в рядах историков-марксистов не было единодушия, зато было желание действительно понять такое сложное явление, как кочевой (номадный) способ производства.
С.Акимбеков, достаточно сумбурно излагая теорию марксизма в отношении номадного способа производства, увязывает это с маршрутами перекочевок, перемешивает с изменением права собственности, общественно-экономическими формациями и получившийся результат преподносит как советскую теорию происхождения жузов. Действительно, читатель, не знакомый ни с марксизмом, ни с трудами В. Бартольда, В.Ф.Шахматова, С.Толыбекова, Н.Масанова, С. Зиманова, Залкинда и многих других, но прочитавший приписываемое им объяснение происхождения жузов, ни на секунду не усомнится в абсурдности их взглядов.
Продолжая критиковать взгляды «марксистов», С.Акимбеков пишет: «Однако такая система не позволяла ответить на многие вопросы. Например, как объяснить тот факт, что жузы в первую очередь связаны не с территорией, а с племенами». Данное утверждение уважаемого автора также ошибочно, поскольку можно привести массу примеров, когда часть какого-либо племени, входящего в состав, скажем, Среднего жуза, проживая на территории Младшего жуза, ассоциировала себя с последним.
Помимо вышеизложенного «марксистского» взгляда на происхождение жузов, существует и другой, который, как указывает С.Акимбеков, опирается на устную казахскую традицию. «В этой связи, — пишет он, — характерно, что сторонники легендарных версий происхождения жузов, которые опираются на устную народную традицию, предлагают множество версий, которые сильно различаются на востоке и западе Казахстана. Однако их объединяет то, что все они исходят из политической воли какой-то исторической личности, вполне реальной, или мифической, которая и разделила своим субъективным решением племена по жузам».
Однако, кроме марксистской и «легендарной» традиций, так непоследовательно представленных С. Акимбековым, существуют и другие теории объяснения происхождения жузов. Одна из них была сформулирована известным казахстанским востоковедом Ю.А.Зуевым в специально посвященной этой проблеме работе: «Историческая проекция казахских генеалогических преданий (К вопросу о пережитках триальной организации у кочевых народов Центральной Азии)» .
Под триальной организацией Ю.А.Зуев понимал, в частности, и казахские жузы. Поскольку работа стала библиографической редкостью, позволим себе привести выдержку из нее: «Внешне институт триальной организации сходен с трехродовым союзом, или кольцевой связью племен, когда каждый род из трех выступает родом тестя по отношению к одному партнеру и родом зятя по отношению к другому. Однако здесь связь осуществляется только по отношению к каганскому центральному роду со стороны двух других, брачующихся с ним, но автономных друг к другу.
Эта система межродовых брачных связей, названная нами этническим триумвиратом, накладывается на систему военно-тактической организации у древних кочевников Азии с обозначенным делением на левое крыло – центр- правое крыло». Кстати, Ю.А.Зуев весьма аргументировано дает понимание самого термина «жуз», увязывая его с существующим с древних времен институтом казакования (инициации) и мифическим Алашем.
Другая версия была разработана известным казахским историком А.Галиевым в книге «Традиционное мировоззрение казахов», переведенной на ряд языков .
Автор осветил те вопросы, которые поставил С. Акимбеков: «Во-первых, почему вообще понадобилось такое необычное для традиционного кочевого общества структурное разделение казахского общества? Во-вторых, по каким принципам осуществлялось разделение племен по жузам? В-третьих, откуда появилась иерархия жузов по старшинству?». Прежде всего, отметим, А.Галиев применил в работе семиотические и семиологические методы и подошел к феномену жузов как к явлению, связанному с казахским мировоззрением, понимаемым как цельное, системное явление, как модель, применяемая для структурирования, а следовательно, и понимания социальной реальности. Характерное, например, для школы «Анналов» признание активной роли человека и человеческого сознания в истории, в этом отношении, последовательно реализуется в работе А.Галиева и тех ученых, которых не удовлетворяла и не удовлетворяет догматическая рутина официальной науки со свойственным ей креном в сторону обезличенности марксистских способов производства и объективистских публицистических зарисовок исторических эпох. В нашем случае чрезвычайно важно желание А.Галиева исследовать через семиотику и семиологию не только (и даже не столько) индивидуальное сознание, но, главное, массовое, присущее, как писал Ю.Л.Бессмертный относительно школы «Анналов» и современных подходов в исторической науке, «так называемому «безмолвствующему большинству» общества, а главное – что подобное исследование не является самоцелью и почти целиком подчинено выяснению важной роли этого сознания в функционировании общественной системы в целом» . Ведь, современная культурная антропология, как известно, строится на изучении как раз именно этого, «коллективного бессознательного» нации, являющегося содержанием его «объективной психики».
Во-вторых, так же как и С.Акимбеков, А. Галиев считает, что жузы казахов отличаются от других типов социальной организации, существующей у тюрков и монголов, где разделение происходит в горизонтальной плоскости: левый- центр — правый. Для объяснения происхождения данных типов социальной организации как ничто лучше подходит теория Ю.А.Зуева. Но, по А.Галиеву, казахские жузы, действительно существуют в иной, вертикальной плоскости: Старший, Средний и Младший, что и отличает их, к примеру, от структур древних тюрков, кыргызов и монголов, у которых такой вертикали, как это ни парадоксально, не было. Такая система организации, аналогичная казахской, существует издревле у народов индоевропейских. Ее изучению посвятил труды французский ученый Ж.Дюмезиль .
В основе этой системы, названной им «трифункциональной», лежит разделение между тремя группами общества трех наиболее важных для его существования функций: экономической, военной и сакральной. Именно эти функции казахская традиция закрепляет за жузами, на что указывал также академик Васо Абайти (Абаев) .
По мнению некоторых исследователей, данные функции связывались с возрастными классами, откуда и их номинация – старший, средний, младший. Каждая возрастная группа маркировалась определенным цветом (варна — у индийцев и пиштра — у иранцев имеют значение «цвет»). Существующая у многих народов сказка о трех братьях, начиная со скифских времен (сыновья Таргитая, мифологического предка скифов) также связывает эти функции с одним из братьев. Казахская традиция, как показал Ч.Валиханов, также трактует жузы как трех братьев. Каждый брат олицетворяет один из трех возрастов и маркируется определенным цветом, о чем писал, кстати, и М.Ауэзов .
Смешение же этих трех цветов дает заполненность цветом, дает пестроту (многоцветие). В этой связи, и пестрота казахского Алаша, и осетинского Алгуза – это олицетворение единства функций государства и общества в одних руках, руках правителя, Кагана — ответственного за судьбы людей. Глубинная связь образа «пестрого» (многоцветного) правителя с представлениями о жузах, делает ненужной и неубедительной попытку С. Акимбекова искать прототип Алаша в Могулистане.
Почему же у казахов, народа тюркоязычного, существует такая индоевропейская система? Тот же осетинский исследователь В.Абайти указывал, что за пределами индоевропейского мира она существует только у казахов. Разумное объяснение этого может быть только в том, что на территории Казахстана длительное время проживали индоиранские племена и трифункциональная система была четко зафиксирована у скифов и саков, передавших многие традиции тюркам, — предкам казахов (у других тюркоязычных народов сохранилась собственно тюркская система, основанная на разделении на крылья, и восходящая к системе, описанной Ю.А.Зуевым). Поэтому неудивительно, что система жузов в мельчайших подробностях и проявлениях (структура жилища, концентрический принцип расположения юрт в ауле, ритуал местничества, жертвоприношение и раздел частей мяса в ходе совместной ритуальной трапезы, представление о пестроте правителя и др.), как это показали А.Галиев и осетинский семиолог-этнолог В.С. Уарзиати, совпадают у казахов и осетин в мельчайший деталях, поскольку эти два народа являются потомками саков. Трифункциональная система, являющаяся своего рода моделью общества, была не просто реальной, а идеальной моделью уже с сакских времен, поэтому нет необходимости искать реальное выполнение вышеозначенных функций у представителей того или иного жуза. Кстати, все функции в древности были одинаково необходимыми, и их семиотический статус зависел только от реального экономического положения и деятельного состояния этноса (мирный или ратный труд).
Данное объяснение иерархии жузов опирается на понимание мировоззрения казахов как логичной и стройной системы, которая всегда закреплялась в кодексах поведения с самых ранних времен. Мы уже писали, что «обычное право тюрков (казахов), изначально выраженное, оформленное и закрепленное в постулатах мировоззрения и этической системе Тенгри, в последующем, в кодексах — в кодексе Моде, «Джасаке» Чингисхана, «Светлом пути Касым-хана», «Древнем пути Есим-хана», «Жеты-жаргы» Тауке хана и т.д., трансформировалось в институты государственно-правовой системы, где «степной демократии», «степному праву» был придан характер властной, военной вертикали, что выразилось в создании особой структуры управления и появлении особенных черт государственного устройства. В ранние периоды кочевой истории номадов военная повинность населения не фиксировалась в кодексах жизни кочевников и была естественным свойством кочующей родовой общины, которая всегда находилась под угрозой нападения и зависела от природных катаклизмов. Позже, когда система социальных отношений разрослась, когда кочевая, военная демократия, «имевшая своей обратной стороной представление об иерархии, охватывающей все стороны жизни, наделяла каждого и определенными правами» , произошло закрепление и институциализация в кодексах разного рода повинностей и, прежде всего, военной. Поэтому у успешных ордынских династий были не только устойчивые и долговременные государственные образования, но и были, в известном смысле, свои очень грамотно составленные конституции. Если классическими образцами степной, кочевой, военной демократии (читай – государственности) были тюркские каганаты и такие улусы Великого Улуса Чингисхана, как улус его старшего сына Джучи — Золотая Орда, то и, соответственно, классическими конституциями кочевого общества следует считать кодексы, о которых мы сказали выше.
В ордынской форме государственности, таким образом, нашли свое сочетание качества различных структурных элементов: кочевой способ производства, как совокупность дофеодальных и феодальных, дорыночных и псевдорыночных (монопольно-административных) отношений, эгалитаризм и проявления степной, военной демократии с выборными институтами, родовой строй (этническая государственность) и социальные права и свободы. Государственность военного типа, таким образом, была основана на демократии, как власти народа, основанной на иерархии, принципом, ядром которой выступали этнические и этические ценности. «Джасак Чингисхана», как конституция Орды, уже по традиции включала в себя нормативы регулирования этих разнородных и разнокачественных явлений и отношений, не поддающихся целостной научной интерпретации с точки зрения западных принципов и методов исследования государственно-правовых систем и общественного развития в целом. Кстати сказать, каждая последующая государственность, каждая последующая Орда имела свою правовую систему и структуру институтов государственности и столицу (например, Сарай – ставка Золотой Орды, Урда – ставка Букеевской Орды), что свидетельствует об эволюции права и правосознания тюрков на протяжении всей истории их существования.
Помимо этого, как отмечает Толганай Умбеталиева, «в кочевом обществе казахов система властного доминирования базировалась на принципе генеалогического родства, происходившего из традиционных представлений номадов о праве первородства и старшинства. Система генеалогического родства, выполнявшая идеологическую функцию в кочевом обществе, служила основным инструментом регулирования социальных отношений. При этом важную роль в социально-правовом ранжировании кочевого населения играли исторически сложившиеся понятия «старших» и «младших» племен. Исходя из данных критериев статусности, структура политической организации казахов строилась в виде генеалогической иерархии родов и племен. Сильные (старшие) роды и племена выступали здесь в качестве ядра казахских военно-потестарных объединений. Вокруг них интегрировались менее сильные (младшие) племена и рода, и на этой основе складывались государственные образования. Из генеалогического критерия социальных статусов различных потестарно-политических групп казахов проистекала и система статусного ранжирования разного рода субъектов властных отношений. Поэтому степень влияния иерархии родов и племен на процесс принятия решений во властных структурах зависит от наследия институтов прошлого и политических калькуляций настоящего» .
Знаменитый труд выдающегося казахского ученого-правоведа, академика С.Зиманова «Букеевская орда», в этом смысле, отражает накопленную в исторической памяти, глубоко философскую и, соответствующим образом, институализированную ментальность казахского этноса, как наиболее последовательного кочевого по традициям культуры и, вместе с тем, демонстрирует классические примеры функционирования институтов государственности, права и правового сознания казахов того и, конечно же, более раннего времени.
Итак, если существовали кодексы и иерархическая этика, то, значит, существовало мировоззрение, на основе которого выкристаллизовывались эти кодексы, значит, существовала и глубокая культурная традиция этноса, которая существовала, как абсолютная идея, эманация которой в разные исторические периоды принимала соответствующие формы и которую ограничивать феноменом государства Чингисхана просто недопустимо. И это в полной мере касается вопроса о жузах. Объяснение же, даваемое С. Акимбековым, абсолютно исключает из понимания происхождения жузов собственно казахскую традицию — традицию этики, эстетики, ценностной социальной иерархии. Он пишет: «Если предположить, что выходцы из Казахского ханства, Моголистана и Ногайской Орды объединились согласно монгольской политической традиции, тогда можно объяснить, откуда, собственно, взялась иерархия жузов по старшинству». В основе жузовой системы, по его мнению, как видим, лежит традиция монгольская. Между тем, любому историку известно, что монголы тщательно копировали тюркские государственные традиции, а не наоборот. Тем более, что господствующей культурной традицией была тюркская традиция, а государственным языком монгольской империи был тюркский язык .
Собственно же номинацию жузов С.Акимбеков объясняет следующим образом: «Проще всего объяснить название Младший жуз. Это могло быть связано с тем, что Ногайская Орда долгое время управлялась нечингисидами — выходцами из семьи Едиге. Старший жуз мог получить свое название, исходя из того, что монголы раньше входили в состав улуса Чагатая, сына Чингисхана, хранителя Ясы, главного закона. А может, в связи с тем, что монголы, как самостоятельное объединение, образовались раньше казахов и ногаев, в XIV веке». Как мы видим, в одном абзаце дается сразу два предположения о номинации Старшего жуза, причем оба — без аргументации. В связи с этим возникают вопросы – почему старшинство закрепляется за улусом Чагатая, а не Тулуя – правителя «коренного юрта», или не за Средним жузом, территория которого была отведена старшему сыну Джучи (Жошы)?
Таким образом, С.Акимбеков увязывает происхождение жузов с монголами и чингисидовской традицией. В связи с этим еще одно замечание. Когда наши зарубежные коллеги характеризуют развитие исторической науки в Казахстане, они с долей иронии (см. статьи известного узбекского ученого Г.А.Хидоятова ) говорят о том, что казахские ученые в стремлении доказать исключительность и древность казахов, их особую роль в истории, претендуют на некую правопреемственность от Покорителя Вселенной и, тем самым, укореняют тенденцию — все реалии объяснять посредством обращения к Чингисхану, хотя, в то же время, сами стараются присвоить наследие Тимура. Удивляет не только стремление автора увязать историю казахов и Казахстана с монгольским наследием, но и то, что автор, ради поддержания своей концепции, не только оперирует фактами, но и откровенно искажает их, потому что «монгольский этап» — это всего лишь часть истории казахов, причем не самая показательная, если брать во внимание то, что казахские роды не сами инициировали создание Золотой Орды, а лишь стали для нее самым главным «строительным» генетическим (генеалогическим) материалом, сформировав, тем самым, внутренний принцип её единства и развития.
Поэтому, в целом всю книгу можно обозначить как гимн монгольской истории и монгольского этноса. Вся вводная часть книги, которая должна была быть посвящена древней истории степей, приведена только как доказательство отсутствия имперского опыта строительства степного государства в домонгольскую эпоху. Тюркский каганат, являющийся классическим образцом степной, кочевой, военной демократии, по мнению ученого, являлся псевдогосударством, основанным на племенной основе и готовым, таким образом, к распаду, если какое-либо племя побежит. При этом, подчеркивая надплеменной статус династии Ашина, автор не показывает те духовные скрепы, на которых держался каганат. Ведь у успешных ордынских династий были не только устойчивые и долговременные государственные образования, но и были, в известном смысле, свои очень грамотно составленные конституции, кодексы и развитое мировоззрение, о которых мы говорили выше. Поэтому встречающееся порой стремление искусственным образом дистанциировать историю возникновения и развития государства Чингисхана, впрочем, как и китайской государственности, от кочевой цивилизации, очевидно, явилось следствием непонимания значения и роли тенгрианского номадизма, возникшего в V — IV тысячелетии до нашей эры, и, в частности, его норм морально-этической системы.
Удивляет и попытка автора представить развитие государственного строительства только под воздействием оседлых цивилизаций. Здесь почти игнорируются факты заимствования элементов монгольской государственности от многочисленных исторических форм тюркской, в том числе титулатура (каган, хан и др.). Игнорируя современные данные о причинах образования раннеклассового общества и первичной государственности в Китае, в Монголии и других регионах Евразии, показанные в ставшей бестселлером книге Жумажана Байжумина , автор не понимает, что, наоборот, именно завоеватели-кочевники с каждым новым вторжением на территорию земледельческих общин, например, того же Китая, вплоть до династии первого монголо-татарского правителя Китая, хана Хубилая и далее, вплоть до маньчжурского завоевания Китая кочевниками, начавшегося в 1644 году и закончившегося свержением маньчжурской династии Абахая (Цин) в 1911-1913 годах ХХ века, формировали и сформировывали социальное разделение общества как раннего и среднего, так и, по сути, предпоследнего периода развития китайской государственности, в основе которой лежало не столько имущественное неравенство, сколько культурно-этнические различия. «Это, длившееся тысячелетиями социальное и этническое разделение в Китае, когда он за свою историю пережил более 36 крупных нашествий кочевников, породило то пространство китайской цивилизации, которое мы уже знаем: произошло развитие животноводства, металлообработки, письменности, возникли новые виды оружия, конная охота и конные подразделения армии, военное дело, новые типы построек и города, появилось развитое искусство («звериный стиль»), новая этическая система, гадательная и астрологическая практика, календарь-«мушель» с 12-летним «звериным» циклом, государственное управление, идеология и цивилизационное имперское мировоззрение» .
К одному из замечаний следует отнести отсутствие в тексте книги пояснения о характеристике имперской традиции, которое не позволяет четко разграничить понимание империи и племенного союза в глазах данного автора. Ведь, на наш взгляд, в ранние периоды кочевой истории номадов военная повинность населения не фиксировалась в кодексах жизни кочевников и была естественным свойством кочующей родовой общины, которая всегда находилась под угрозой нападения и зависела от природных катаклизмов. Позже, когда система социальных отношений разрослась, когда кочевая, военная демократия, «имевшая своей обратной стороной представление о иерархии, охватывающей все стороны жизни, наделяла каждого и определенными правами» , произошло закрепление и институциализация в кодексах разного рода повинностей и, прежде всего, военной, которая в большей степени способствовала превращению племенных союзов и каганатов в империи.
В «ордынской» («каганатской» и т.д.) форме государственности, таким образом, нашли свое сочетание качества различных структурных элементов: кочевой способ производства, как совокупность дофеодальных и феодальных, дорыночных и псевдорыночных (монопольно-административных) отношений, эгалитаризм и выборные институты, родовой строй (этническая государственность) и социальные права и свободы. Государственность военного типа, таким образом, была основана на демократии как власти народа, основанной на иерархии, принципом, ядром которой выступали этнические и этические ценности. «Джасак Чингисхана» как конституция Орды включала в себя нормативы регулирования этих разнородных и разнокачественных явлений и отношений, не поддающихся целостной научной интерпретации с точки зрения западных принципов и методов исследования государственно-правовых систем и общественного развития в целом. Кстати сказать, каждая последующая государственность, каждая последующая Орда имела свою правовую систему и структуру институтов государственности и столицу (например, Сарай – ставка Золотой Орды, Орда (Урда) – ставка Букеевской Орды), что свидетельствует об эволюции права и правосознания тюрков на протяжении всей истории их существования.
Не понятны, в этой связи, и некоторые абстрактные, на наш взгляд, положения в книге С.Акимбекова. Так, на стр. 36-37 автор пишет, что «….государство, созданное Чингисханом, оказало решающее влияние на всю последующую историю Евразии, включая историю политическую и тесно связанную с ней историю этническую» (2) Здесь так и хочется спросить уважаемого ученого, на его взгляд, какой именно отрезок истории Евразии можно считать не решающим?
К примеру, наличие имперской традиции характерно не только для тюркского каганата времен расцвета, но и последующих государств (Хазарского каганата, государства Сельджукидов и т.д.).
Обратим внимание на то, что автор плохо представляет себе причины миграций кочевых племен с востока на запад. Так, факты перекочевок, в свое время доказанных Кляшторным С.Г., совершенных огурами (огузами) еще в 5 веке, остались без внимания. Хотя именно это передвижение племен привело к тюркизации будущего Дешт-и-Кипчака. Кроме того, процесс тюркизации начался, по мнению некоторых авторов, еще в 1 в. н.э. Так, хорошо известно, что тюркоязычные племена булгар и хазар обитали на территории среднего течения Волги еще в 1 веке н.э. и известны под своими этнонимами по армянским и иранским источникам. Эти и другие факты, сокрытые от взора читателей данной книги, говорят о целенаправленной подгонке фактов и событий под концепцию С.Акимбекова. Если говорить о частностях, то на стр. 67 автор позволяет себе утверждать, что «…начиная с эпохи неолита линия, условно разделяющая в Монголии монголоидное и европеоидное, а также очень похоже, что и ирано- и прототюркоязычное население, оставалось неизменной вплоть до середины 1 тыс. до н.э. Даже переход к кочевому скотоводству, который существенно повлиял на мобильность племен(!), в течение больше чем тысячи лет(!) не оказывал существенного влияния на расположение населения на территории Монголии» .
В принципе, в подобной эклектико-схоластической и софистической тональности окрашена вся книга, как говорится, нечего добавить… Разберем только одно это предложение, дабы показать уровень знания древнейшей и древней истории С. Акимбековым. Во – первых, до 500 гг. до н.э., мы узнаем, что кочевое скотоводство только появляется, по крайней мере, на территории Монголии. Какой именно вид хозяйствования главенствовал до этого – тайна, покрытая мраком. Во – вторых, мы узнаем и о пребывании европеоидного населения на территории Монголии еще в середине 1 тыс. до н.э., хотя автор, конечно, не сообщает об этнонимах, предметах быта и культуры европеоидного населения Монголии образца сер. 1 тыс. до н.э. В – третьих, по мнению автора, за период с 500 гг. 1 тыс. до н.э. вплоть до середины 1 тыс. н.э. ничего существенного в политическом плане не происходило… Напомним, в этой связи, лишь о возникновении и о распаде государства хуннов, сяньби, аваров, миграции огуров, передвижении протомонгольских племен из лесостепной полосы в степную часть Монголии… — все это, по мнению автора, не может быть отнесено к существенным событиям политической истории. Хотя в этническом плане, именно в указанный период происходила масштабная тюркизация степной полосы Евразии. Здесь небольшой нюанс: автор постоянно упоминает о прототюркских племенах, но термин протомонгольские племена встречается только несколько раз в книге, хотя с точки зрения хронологии, термин «прото-» должен относиться по большей части к монголам, нежели к тюркам. Уместно здесь вспомнить и само отношение автора к тюркскому периоду. Вся история тюркского каганата занимает в книге с 99 по 104 стр., в то время как Древний Китай — с 48 по 63 стр. В параграфе Древний Китай описаны все основные моменты истории Китая, включая налоговые, социальные политические и религиозные реформы китайских министров и правителей, в то время, как история Тюркского каганата, впервые объединившего земли от Кореи до Крыма, описывается как череда неудачных правителей и их пагубных родственников… В общем, здесь напрашиваются слова Виолле – де — Люка: «Тюрки – трутни человечества».
Особенное удивление вызывает дальнейшее повествование автора о нашествии Чингисхана в Среднюю Азию. Так, самая героическая страница в истории всей Центральной Азии, оборона Отрара, упоминается лишь только, чтобы заклеймить позором жадность Каир – хана. А оборона Мерва, Самарканда, Ургенча и других городов представлены как образец мужественного сопротивления местного населения, хотя, как известно эти города в совокупности не продержались и месяца. Далее автор повествует изумленному читателю об этнических процессах на территории Центральной Азии после нашествия Чингисхана. Оказывается, что все население степной полосы Евразии состояло из потомков армии Чингисхана, а современные жители ряда государств СНГ, в том числе и Казахстана, являются потомками этих самых воинов. Данное утверждение не несет под собой никакого основания, поскольку общеизвестно, что основная, преобладающая часть войск состояла из казахских (протоказахских) родов и племен.
В частности, возникает закономерный вопрос: как быть с казахскими племенами и родами? Как происходил процесс их образования? Стоит ли считаться в таком случае с нашими «шежiре»? И как быть с тем фактом, что многие племена и рода казахов имеются и в составе родоплеменных объединений других народов? Так, рода табын, аргын, жагалбайлы и другие есть и у башкир (для справки: башкиры известны еще с 8 века!), кипчак — у узбеков, кыргызов, туркмен, ногайцев. Кстати, род кипчак, как быть с ним? Они тоже потомки армии Чингисхана? Те же найманы, джалаиры, дулаты, кипчаки, аргыны и другие существовали задолго до «запланированного» появления на свет самого Чингисхана. Здесь мы наблюдаем своеобразный скачок в книге данного автора: сначала процесс этногенеза происходит на фоне расселения армии Чингисхана на захваченной территории, а потом сразу же говорится об образовании этносов казахов и узбеков. Таким образом, за рамками данной книги остался сам процесс этногенеза указанных народов, когда и как произошла встреча этнонимов и этносов? Понятно, что ответы на данный вопрос не являлись целью книги, но тогда зачем надо было затрагивать их? Тем более, что речь шла об истории феномена государства Чингисхана?
Итак, вопрос о жузах был рассмотрен выше, здесь остается только добавить, что во всей мировой истории человечества не было и нет наций, основанных на сугубо политической основе. Ведь возникновение и развитие номадического (тюркского) мира было связано, прежде всего, с формированием общего взгляда тюркских родов, племен и народов на проблему их места и роли в мире, т.е. на проблему их самоидентификации. И, как это принято, тюркские бренды и символы в этой идентификации играют не самую последнюю роль, о чем говорит А.Галиев. Ценностное отношение к миру, существующее изначально в самых простых элементах предметной деятельности, в желаниях и намерениях, демонстрируется в первичном образе идентификации, проявляющемся в слепом копировании, повторении универсальных черт представителей окружающего человека (животного) мира. Именно в дообщинных структурах через повторение (копирование поведения), как продуцирование различий зарождается метафизическая традиция обозначения, концепт знака, символ цели. Зооцентрическая картина мира в этом смысле в ценностном мироотношении, безусловно, предшествует всем последующим: теоцентрической, социоцентрической и антропоцентрической, а этногенез является, по сути, не энергетическим (физическим), как об этом утверждал Л.Гумилев, а, скорее, биологическим, биосоциальным процессом. Это, например, достаточно понятно объясняет «социальный» характер жизни той же обезьяньей или волчьей стаи, чем физикалистские представления некоторых антропологов и историков.
Являясь метафизической (методологической) основой того же эпоса, например, зооцентрическая картина мира получила всестороннее развитие в экспликации основных качеств и параметров животного мира и в целом окружающего Универсума на формы человеческой жизнедеятельности, оказала существенное влияние на интерпретацию всех последующих картин мира. Привычные для Запада принципы ценностного отношения к миру, такие, как теоцентризм, социоцентризм и антропоцентризм, зачатки которых появились во времена античности, когда частнособственнические традиции и гражданская активность греков предопределили субъект-объектные отношения в первичном кочевом коллективе, коим был род, да и в последующем кочевом сообществе не становились особыми, отдельными принципами, вокруг которых строилось все здание первичных и последующих форм мировоззрения. Поэтому эпос номадов представлял собой коллективное творчество различных поколений этноса .
При таком понимании, Тенгрианство как восточное, универсальное мировоззрение, развившееся у кочевников, было предопределено самим способом их бытования в степи, интериоризацией продуктов окружающей среды, совершенно другой по сравнению с тем, что имели, например, этносы средиземноморья, эпос, героика и метафизика которых строилась на защите и противопоставлении себя завоевателям с Востока — «зверям в человеческом обличье». Мифология Древней Греции, а именно та часть, в которой речь идет о защите Греции от завоевания Дарием и Ксерксом, заложила метафизические основы противопоставления зарождающейся эры свободы, берущей начало от демократии полисов, тирании восточных империй, построенных, по мнению «свободных греков», по принципам животного мира. Греческий мир, поэтому, в традиции демократии, прав и свобод личности, стал в глазах европейских философов и мыслителей олицетворением передового и цивилизованного нравственного начала, заложившего основу всей западной цивилизации. Мир же восточной культуры, который этими же философами и мыслителями, начиная с Аристотеля, стал определяться варварским, животным (менее нравственным), а следовательно, миром, от которого сначала надо защититься и который позже надо завоевать и изменить, должен был быть цивилизован и освобожден. Но то, что пытались сделать и Александр Македонский, и Римская империя, и Наполеон, и Гитлер, стало продолжением все той же восточной традиции (поскольку иного способа противостояния этой традиции просто не было) – отстаивания собственной идентичности любыми средствами и, следовательно, не могло не закончиться по-восточному: империи на западе сменяли друг друга так же, как и на востоке, пока не закончилось их время.
В заключение остается только лишь вопрошать: понятно, что наша государственность ищет прочную опору и славу в прошлом, но неужели ради этого мы должны обеднять всю нашу историю? Ведь объемный труд С.Акимбекова в том прочтении, в котором осуществил его я, является свидетельством отсутствия казахского исторического концепта, отсутствия казахского прочтения истории фактов, которое в условиях 20-летия нашей независимости, на мой взгляд, недопустимо. Развитие «специализации» в том виде, в котором она осуществлена С.Акимбековым, доказывает, что наши историки, подвизавшиеся в литературоведении, а не в научной интерпретации фактов, занимаются, как выразился автор «Истории Европы» Норман Девис, «упражнениями в историческом воображении. Воображение, конечно, — необходимейший элемент исторического исследования. Но упражнения в эмпатии оправданы только тогда, когда прикладываются хотя бы к минимуму знания» . Вместе с тем, историческая наука Казахстана много приобретет, если будет также применять методы и понятия других общественных и вообще гуманитарных дисциплин, а особенно, философии.

1. Акимбеков С. Формула трех. Казахские жузы появились не в силу экономических причин, а стали… // Эксперт Казахстан. 30 мая 2011
2. Акимбеков С. История степей. Феномен государства Чингисхана в истории Евразии. «ЦентрАзия», А.,2011 – С. 639

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *