Кирилл Ермилов. Хайдеггер и Салтыков-Щедрин. Опыт столкновения с ничто

В знаменитых «Афоризмах житейской мудрости» Артур Шопенгауэр говорил, что песня Гёте «Ich hab’ mein Sach auf nichts gestellt» («Я сделал ставку на ничто» ) «выражает, собственно, что лишь тогда, когда мы принуждены отказаться от всех возможных требований и ограничиться простым, голым существованием, получаем мы в удел то душевное спокойствие, которое служит основой человеческого счастья, так как оно необходимо, чтобы находить вкус в наличной действительности и, следовательно, во всей жизни» [1, с. 310]. Итак, ограниченность простым голым существованием и Ничто выполняет этическую функцию, отделяя неподлинные структуры и слои. Однако вопрос: «как быть с этим Ничто?», заданный Хайдеггером, принимает в ситуации постсовременности новый оборот. По-прежнему науку как проект естествознания этот вопрос не интересует и не должен интересовать в принципе. И это правильно. В том смысле, что понятие «Ничто» (если это можно назвать понятием) и понятие «пустота» являются не физическими, а антропологическими. «Пустота — это не то, что было изначально пустым. Это след, оставленный тем, что было и ушло» [2, с. 25]. Соответственно след пустоты и Ничто остается в антропологической топике, а не в пространстве физикализма (см. Heidegger M. Sein und Zeit, § 41). Искать этот след можно главным образом в структурах повседневности.
За последние десятилетия проблема Ничто приобрела новый метафизический ракурс, ракурс симулякров и ризом. «Виртуальная реальность – это способ заполнения симулятивных пустот человека» [2, с. 28]. Ничто сегодня скрыто глубже, чем в прошлом веке. Нужно сказать, проблема приняла дополнительную остроту. Мы не только не можем быть уверены, что подобное «прикрытие» симулякрами виртуальности что-либо способно решить, но должны задаться вопросом: «А не приводит ли это к возрастанию опасности Ничто на порядок?». Ибо Ничто, закрытое симуляционными складками, остается Ничто. Скрываясь, но, не исчезая, таясь, но и выглядывая. Ничто ничтожит, говорил Хайдеггер. Как раньше, так и теперь.
Но, в данной статье мы не делаем акцент на проблеме виртуализации Ничто. Важно постараться усмотреть Ничто, насколько это возможно, в более чистом виде.

Мы обращаемся за помощью к литературе не столько за примерами, сколько обращаемся за помощью как к собеседнику. Мы следуем за взаимопрочтением к Хайдеггеру и Салтыкову-Щедрину, стараясь при этом избежать возможной в данном случае игры в интертекстуальность.
Итак, Степан Владимирович из романа М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» оказался в пустоте, именно в пустоте. Исходно, уже после того, как он лишился всего и оказался в качестве приживальщика в деревне своей матери без средств и почти без одежды и обуви, Степан Владимирович «бездействует». «У него не было другого дела, как смотреть в окно и следить за грузными массами облаков. С утра, чуть брезжил свет, уж весь горизонт был сплошь обложен ими; облака стояли словно застывшие, очарованные; проходил час, другой, третий, а они всё стояли на одном месте, и даже незаметно было ни малейшей перемены ни в колере, ни в очертаниях их» [4, с. 47], пишет Салтыков-Щедрин.
Но возможно ли «подлинное», чистое безделье? Из аналитики Dasein Хайдеггера мы знаем, что бытие присутствия есть забота, нескончаемая направленность. «Даже если мы видим другого “просто бездельничающим”, он никогда не воспринимается как наличная человеко-вещь (Menschendinge), но “безделье” тут экзистенциальный модус бытия: неозаботившееся, неосмотрительное пребывание при всем и ничем» [5, c. 120]. Это момент падения и рассеивания Dasein, как называет это Хайдеггер. Безделье невозможно в точном смысле, возможно лишь исходное положение «дела» присутствия. «Однако также и когда другие в их присутствии как бы тематизируются, они встречны не как наличные веще-лица (Persondinge), но мы застаем их “за работой”, т.е. сначала в их бытии-в-мире» [5, c. 120]. Здесь имеет место своего рода ненаправленная направленность и неозаботившаяся забота, что представляет собой противоречие, где забота не направлена на вещи мира и не направлена на самость (Selbst). Или, другими словами, не направлена на знание и внятие себя.
Пустота оказывает давление, и Степан Владимирович ищет забвения. «Впереди у него был только один ресурс, которого он покуда еще боялся, но который с неудержимою силой тянул его к себе. Этот ресурс — напиться и позабыть. Позабыть глубоко, безвозвратно, окунуться в волну забвения до того, чтоб и выкарабкаться из нее было нельзя» [4, c. 48]. «Абсолютная» пустота внешнего социального и коммуникативного по неумолимой логике ведет к жажде опьянения, т.е. внутрь, однако не во «внутренний мир», а внутрь еще и от самого себя. Показать, что-же-там-находится-внутри, Степану Владимировичу может только вино. Но опьяненное внутреннее имеет язык внешнего, не имея своего языка. Круг замкнулся. «Опьянение не содействует обмену мыслями» [2, с. 70], выскабливая видимость коммуникационного и оставляя наедине без единого.
Далее Степан Владимирович Головлев будет скатываться в пустоту всё глубже и глубже, находясь в одиночестве и бездействии. Какой выход можно было бы предложить исходя из современности? Можно подумать, что нашему герою не хватало лишь телевизора и (или) интернета, чтобы выжить, прикрыв эту «бесконечную» пустоту бесконечным же потоком информации. Однако вспомним, что Степана Владимировича держали буквально в темноте, из экономии не давая свечей. В любом случае поток информации представлял бы, согласно аналитике Dasein, лишь модус «жажды нового» (die Neugier) или любопытства. «Высвободившееся любопытство озабочивается видением однако не чтобы понять увиденное, т.е. войти в бытие к нему, а только чтобы видеть. Оно ищет нового только чтобы от него снова скакнуть к новому. Для заботы этого видения дело идет не о постижении и не о знающем бытии в истине, но о возможностях забыться (Sichüberlassens) в мире», говорит Хайдеггер [5, с. 172]. Так или иначе, путь один — к самозабвению, другого не видно.
М.М. Бахтин описывал циклический, «безвременный» вариант хронотопа, указывал, что такая ситуация характерна в том числе и для текстов Салтыкова-Щедрина. Время здесь лишено поступательного исторического хода, «оно движется здесь по узким кругам: круг дня, круг недели, месяца, круг всей жизни. День никогда не день, год не год, жизнь не жизнь. Изо дня в день повторяются те же бытовые действия, те же темы разговоров, те же слова и т. д. < …> Это густое, липкое, ползущее в пространстве время» [6, с. 287].
Горизонт временности Степана Владимировича постепенно захлопывается до смутного настоящего. «Притупленное воображение силилось создать какие-то образы, помертвелая память пробовала прорваться в область прошлого, но образы выходили разорванные, бессмысленные, а прошлое не откликалось ни единым воспоминанием, ни горьким, ни светлым, словно между ним и настоящей минутой раз и навсегда встала плотная стена. Перед ним было только настоящее в форме наглухо запертой тюрьмы, в которой бесследно потонула и идея пространства, и идея времени» [4, c. 49]. Это скудное чувство «настоящего» становится невыносимым для Головлева. Пресловутое «здесь и сейчас», полученное в чистом виде, оказывается настолько страшным, что от него тоже хочется избавиться, во что бы то ни стало. Вульгарная интерпретация проблемы излишней озабоченности прошлым и будущим представляется несостоятельной. «Здесь и сейчас» имеет и дефективный модус, лишь спутывающий присутствие и не позволяющий высвободится для обзора бытийных возможностей (Sein Möglichkeiten).
Если мы зададим простой, даже слишком простой вопрос: «А какое могло быть настроение у Головлева в этой ситуации?», — то также просто хочется ответить «плохое». Однако, так ответив, мы скажем не просто мало или неверно, а сообщим принципиально не то. Обратимся за описанием настроения Степана Владимировича к тесту самого Салтыкова-Щедрина. «Утром он просыпался со светом, и вместе с ним просыпались: тоска, отвращение, ненависть. Ненависть без протеста, ничем не обусловленная, ненависть к чему-то неопределенному, не имеющему образа < …> Не нужно ничего, ничего, ничего не нужно» [4, с.50]. Подход к настроению как к одному из первичных экзистенциалов, предложенный в «Бытии и времени», представляется особо продуктивным для аналитики подобных состояний. Настрой (die Stimmung) представляет собой способ быть. Даже ровный, бесстрастно-научный взгляд на вещи представляет собой вариант расположенности и настроения. При этом, конечно же, следует отличать подобные описания от описания сопутствующих аффектов. Настроение уже истолковало бытие в предоставлении миру, затронув таким образом, чтобы чаще всего ускользнуть от самого себя. То, что мы видим в ситуации Степана Владимировича, является рас-стройством (die Verstimmung), в котором проявляется слепота к самому себе, где окружающий мир (Umwelt) замутнен и внятие дезориентировано. [5, c.136]. «Воспаленные глаза бессмысленно останавливаются то на одном, то на другом предмете и долго и пристально смотрят; руки и ноги дрожат; сердце то замрет, словно вниз покатится, то начнет колотить с такою силой, что рука невольно хватается за грудь. Ни одной мысли, ни одного желания. Перед глазами печка, и мысль до того переполняется этим представлением, что не принимает никаких других впечатлений. Потом окно заменило печку, как окно, окно, окно…» [4, с.50], читаем в «Господах Головлевых».
«Сколь бы расколотой, однако, не казалась повседневность, она все-таки, пусть лишь в виде тени, еще содержит в себе сущее как единство “целого”. Даже тогда, и именно тогда, когда мы не заняты вещами и самими собой, нас охватывает это “в целом”, например при настоящей скуке (die Langeweile)» [7, С.28]. Здесь Хайдеггер указывает на то, что в основаниях повседневности уже присутствует пустота и Ничто. Существенно то, что ужас (die Angst), аналитике которого уделено большое внимание в «Бытии и времени», является «противоположным» страху. Он проясняет и не спутывает, делая присутствие отчетливым. Однако Хайдеггер постоянно указывает на непродолжительность состояния ужаса (die Angst). То, что испытывает в интенсивном и долгом зависании экзистенции Степан Владимирович, невозможно идентифицировать как ужас. Мы назвали бы это бессобытийным выпадением из повседневности.
Состояние Головлева выходит за рамки усредненного, наиболее распространенного падения (Verfallen des Dasein). Скорее это не бытие-к-смерти, а смерть-в-бытии. Если пытаться перевести буквально, то адекватное немецкому выражение мы вряд ли получим. Здесь мы не имеем в виду простую игру слов, а указываем на феномен «смерти при жизни». Если пытаться представить подобное, то можно сказать следующее. Хайдеггер описывает два модуса Dasein: подлинный и неподлинный. Первый представляет собой размыкание, а второй — наиболее распространенное падение в усредненную публичность. В данном же случае мы видим нечто хотя и не принципиально, но все-таки, иное. Размыкания не происходит. Но происходит радикальное выпадение из повседневности. (И здесь, вероятно, могло бы подойти выражение Ausfallen). Из этого следует вывод о том, что повседневность, со всей ее неподлинностью, усредненностью и ложностью, представляет собой возможность удержания на поверхности. Включая, в том числе и негативный смысл этого высказывания (как, например, поверхностное отношение). Собственно, в «Бытии и времени» Хайдеггер и не стремится отрицать в чистом виде позитивные возможности повседневности.
Послушаем же теперь Салтыкова-Щедрина. «Самая тьма, наконец, исчезала, и взамен ее являлось пространство, наполненное фосфорическим блеском. Это была бесконечная пустота, мертвая, не откликающаяся ни единым жизненным звуком, зловеще-лучезарная. Она следовала за ним по пятам, за каждым оборотом его шагов. Ни стен, ни окон, ничего не существовало; одна безгранично тянущаяся, светящаяся пустота. Ему становилось страшно; ему нужно было заморить в себе чувство действительности до такой степени, чтоб даже пустоты этой не было» [4, с.49]. Встреченное Степаном Владимировичем Ничто не размыкает бытие сущего «в целом» и не направляет на что-либо действительно важное и значительное. Ничто скорее здесь захлопывает. Открывшееся Ничто представляет собой слишком много, невыносимо много. Как возможно пережить такое? «Мы настолько конечны, что именно никак не можем собственным решением и собственной волей поставить себя перед лицом Ничто» [7, c.34]. Здесь скорее Ничто поставило нашего героя перед «собой». Как же быть с этим Ничто?
Столкновение с Ничто есть, согласно Хайдеггеру, исходная позиция бытия-в-мире, определяемая как неуютность (die Unheimlichkeit des Daseins). Более того, сам человек несет в себе это самое Ничто, являясь его заместителем. «Сам выход к Ничто не зависит от воли, позиции, установки, мировоззрения человека, он возможен только лишь тогда, когда Ничто само проснется в человеке, когда Оно само откроется человеку. И сама открытость Ничто конечна, она таится до поры до времени в человеке, который вовлечен в эту открытость как в фундаментальную возможность бытия» [9, с. 389].
Ничто фундаментально. Предшествуя познанию и прорываясь сквозь повседневность, и при этом, оказывая травмирующее воздействие, Ничто способно нанести серьезные повреждения в описанной Салтыковым-Щедриным ситуации. Степан Владимирович в романе «Господа Головлевы» умирает от пустоты. Можно говорить о физический причинах его смерти (затхлый воздух, алкоголизм, болезнь и т.д.), тем не менее, Салтыков-Щедрин гениально описывает смерть от пустоты, которая предшествует смерти биологической. «Казалось, он весь погрузился в безрассветную мглу, в которой нет места не только для действительности, но и для фантазии. Мозг его вырабатывал нечто, но это нечто не имело отношения ни к прошедшему, ни к настоящему, ни к будущему. Словно черное облако окутало его с головы до ног, и он всматривался в него, в него одного, следил за его воображаемыми колебаниями и по временам вздрагивал и словно оборонялся от него. В этом загадочном облаке потонул для него весь физический и умственный мир…» [4, с. 53]. Здесь мы видим изложение опыта, который лучше не иметь в принципе, вопреки расхожей фразе о «позитивности» любого опыта. Литературные описания, кроме всего прочего, и существуют для того, чтобы «виртуализировать» опыт, которого следует избегать в любом случае.
Итак, в конечном счете мы можем отметить следующее. В результате прочтения фрагмента романа «Господа Головлевы» через аналитику Dasein было представлено чистое существование особого рода в ситуации выпадения (Ausfallen) из повседневности. Такое «чистое существование» никак нельзя назвать подлинной экзистенцией, а также нельзя назвать и растворенным в усредненной повседневности в Хайдеггеровском смысле этого выражения. То, что мы увидели, является особого рода модификацией несобственного (Uneigentliche) экзистирования. Ничто теперь предстает перед нами в двух противоположных модусах воздействия. В одном случае размыкает, формируя подлинные структуры понимания. А в другом — захлопывает, приводя к невыносимым измерениям экзистирования.
Кроме того, следует еще раз отметить известную проблематичность адекватного описания данного феномена, требующую особого языка. Языка, обладающего гранями апофатики и поэтического дискурса и поэтому требующего открытого, хотя и осторожного подхода. «Похоже, многие из нас предпринимают безнадежную попытку заполнить пустоту, тогда как в пустоте, наоборот, необходимо видеть просвет. Пустота есть пустота, и ориентация на нее должна стать, если угодно, драматургической формой исчезновения, которая являлась бы и формой нашей мысли… Но при этом важно избегать и какого бы то ни было экзотического эстетизма!», — говорил Жан Бодрийяр [10, c.57].

Список литературы
1. Шопенгауэр А. Собрание сочинений: В 6 т. – M.: TEPPA–Книжный клуб; Республика. Т. 4: Parerga и Paralipomena: В 2 т. Т. 1: Parerga, 2001.
2. Гиренок Ф.И. Фигуры и складки. М.: Академический проект, 2013.
3. Грякалов А.А. Эстетическое и политическое в контексте постсовременности: топос HOMO AESTHETICUS//Вопросы философии. 2013. №1.
4. Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений: в 20 т. Т. 13. М., Худож. лит., 1975.
5. Хайдеггер М. Бытие и время. – СПб.: Наука, 2006. Нем. изд.: Heidegger M. Sein und Zeit. – Max Niemeyer Verlag Tübingen, 2006.
6. Бахтин M. M. Собрание сочинений. Т. 3: Теория романа (1930—1961 гг.). — М.: Языки славянских культур, 2012.
7. Хайдеггер М. Что такое метафизика//Время и бытие. – СПб.: Наука, 2007.
8. Делез Ж. Различие и повторение. СПб: ТОО ТК «Петрополис», 1998.
9. Дорофеев Д.Ю. Хайдеггер и философская антропология//Мартин Хайдеггер: Сб. статей. – СПб.: РХГИ, 2004.
10. Бодрийяр Ж. Пароли. От фрагмента к фрагменту. — Екатеринбург: У-Фактория, 2006.

Приложение
В приложении приводится стихотворение И.В. Гете, которое цитировал Артур Шопенгауэр, описывая чистое существование. Стихотворение было написано Гете в 1806 году и приводится в переводе А. Глобы по изданию: Гете И. В. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 1. Стихотворения. М., Худож. лит., 1975. С.273–274.

VANITAS! VANITATUM VANITAS!
Я сделал ставку на ничто,
Гей-го!
Кто в счастье равен мне? Никто!

Гей-го!
Так чокнемся вновь, и вновь нальем,

Товарищ, стаканы добрым вином,
И выпьем, и споем!

На деньги делал ставку я,
Гей-го!
Бесплодно растратил дни бытия,

Эх-хо!
Червонцы я ловил, хватал,

Червонцами сорил, мотал,
Стяжал и вновь терял.

На женщин ставку делал я,
Гей-го!
И адом стала жизнь моя,
Эх-хо!
Страдал от неверности одной,

Скучал от верности другой,
Бежал от этой к той.

На странствия поставил я,
Гей-го!
Бездомность доняла меня,
Эх-хо!
Не приживался я нигде,
Спал плохо, плохо ел везде,
Был одинок в беде.

На славу делал ставку я,
Гей-го!
Врагами сделались друзья,
Эх-хо!
Как только я чуть выше стал,

Обиделись все, кто был мал,
Им всем мой рост мешал.

Я сделал ставку на войну,

Гей-го!
Прошел я не одну страну,

Гей-го!
И вражьи земли разорял,
И милых сердцу растерял,
И безногим я стал.

Еще поставить? Не возьму ль?
Гей-го!
И вот поставил я на нуль,

Гей-го!
Тут песня кончиться должна:

Осталось мало уж вина.

Допьем, что есть, до дна!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *