Аслан Жаксылыков. Поход барлуги

(Отрывок из романа «Возвращение»

Зия проводила Тайбалу за стены города. Далеко за воротами они остановились. Внезапно Зия опустилась на колени, прижала обе руки к груди и склонила голову. Тайбала почувствовал, что у него перехватило дыхание. Так прощаются жены кургуров с мужьями, уходящими в дальний поход. Это большой жест с ее стороны и на него надо ответить. Они были одни, и только синее небо было свидетелем происходящему. Посвистывал прохладный ветер, молодая трава источала терпкий аромат. Тайбала сел на колени, положил руки на бедра, затем глянул на Зию. Так прощаются с женами мужчины кургуров, уходя надолго. Они смотрели друг другу в глаза, и Табала почувствовал головокружение. Бездонная ночь полыхала в иссиня-черных глазах Зии, и это была искрящаяся нежность, а также безмолвная клятва.
Десятки мастеров укрепляли створы огромных ворот въезда в кратер листами кованого железа. Пройдя и эти ворота, отойдя подальше в степь, Тайбала снял ранец и вытащил из чехла экзоскелет. Это изделие – чудо нанотехнологии – было изготовлено некогда в лабораториях кибербашни. Только дальний разведчик империи имел такое устройство, позволяющее бегать в два или три раза быстрее обычного человека. Подошвы страусовых ног были отлиты из особого полиуретана, прослоенного многомерными углеродистыми волокнами. Устройство имело такой же изгиб и обратное колено, как у реальной страусовой ноги. Углеродистые волокна, утопленные в подошве, переплетенные в подъеме, cлужили внутренним скелетом ноги. Роль мышц выполняли сотни тонких пластин из суперстали, они были прошиты пружинами из той же стали и сращены с углеродистым скелетом. Легкий экзоскелет был рассчитан на десятки тысяч часов непрерывной работы.

В середине устройства, выше коленного изгиба, устроены опоры для подошв бегуна, изделие надевалось на ноги прочными пластиковыми обхватами и скреплялось хомутами. Специальные датчики питались естественным биополем человека. Эти датчики синхронизировали работу волокон и пластин страусовой ноги с работой мышц человека и сердцебиением. Это изделие было получено специалистами кибербашни в результате расшифровки некоторых кодов из книг Малыша утенка. По техническому уровню оно опережало время своего появления и потребовало от инженеров безмерных усилий.
Красной охрой нанес Тайбала на лицо татуировку борисаров, надел ранец, рывком оттолкнулся от земли, и, подброшенный мощью стальных пружин, кинулся в бег крупными летучими прыжками, ускоряя ход. С башен крепостных ворот послышались крики. Караульные в испуге показывали руками на летящую в степи фигуру. Человек, прошедший через ворота, с виду обычный странник, сидел на бугорке, возился с вещами. Но вдруг он подскочил, побежал… И, о, чудо! Глазам солдат предстала пугающая картина: мифический бегун-крылан мчался прочь, с невиданной скоростью удаляясь от стен. Пыль клубилась за ним, вытягиваясь в длинный шлейф.

Бескрайняя степь нежилась, потягивалась под пеленой свежего весеннего ветерка, она хотела улыбаться, утопать в мареве и плыть в волнах синевы. Но ветер времени уже нес грозовые молнии неслыханных перемен, за горизонтом тучами назревали, копились события, несущие холод и грозу. Поэтому Тайбала как мистический бегун кургуров должен был нестись в клубах пыли, в вихрях смерча, обгоняя молву и слухи, навевая на встречных путников оторопь, а то и ужас. И не удивительно, ведь человек не может бежать с такой скоростью, опережая самых быстрых скакунов. Земля за горизонтом дрожит, рушится в пыль и прах от топота сотен тысяч боевых коней, курени борисаров уже объяты дымом, поэтому Тайбала летит, мчится, стальные мускулы страусовой ноги бросают в прыжки, каждый из которых до четырех или пяти метров. Шепот камня звучал в ушах, сочился прямо в душу, поэтому Тайбала несся к горизонту, вспоминая бег, растворяясь сознанием в тенях прошлого. Чудится ему, что с тех пор, как он еще в Зоне осознал себя человеком-оленем, вот уже столько лет он все время куда-то бежит. Когда человек-олень бежит, несется летучими прыжками, взмывая над землей, пространство любит его, оно смеется, хохочет солнцем, всполохами врывается в душу и кувыркается там кузнечиками, бабочками-махаонами кружится и лопочет, лепечет. Коке, земля и небо любят человека-жеребенка, Тайбалу окаянного. Они ждут, томятся, осыпаются дождями и снегом, городами и годами, крошевом испепеленного сердца. Но когда видят, как человек-олень выходит на простор, разбегается, взмывает и несется, мерно подбрасываемый лопочущей землей, солнце взрывается хохотом, оно кувыркается малышом луговым и врывается прямо в сердце, рассыпая всполохи и эхо чудного смеха. Коке, ты видишь? Но коке не видел, он давно истлел в тенетах своей скорби, одиночества безмерного, жгучего, словно соль всех солончаков мира, не только локи этой, поруганной и брошенной на съедение генералам-муравьям, бульдогам окаянным, мечтающим заполучить в клешни код абсолютного оружия. Шепот камня громом гремит в ушах, поэтому Тайбала вихрем несется по саванне, мерно дышит, вспоминая транс древних забегов, полет лунгпо, восторг дервишей, прислушивается к шелесту, току холодящей силы, льющейся от подошв к икрам, бедрам, животу, к сердцу и легким. Коке, человек это — древо наоборот, разве не видишь? А ночь, разве не обратное солнце, вращающее прошлое? Коке, где ты? До первых куреней борисаров пять дней бега с утра до вечера. Топот боевых коней кургуров и утургуров бьет гулом, отдается в душе каждого борисара и считает мгновения бренного бытия, призывает обратиться в истинную веру, ибо явился уже Джуруха, воитель беспримерный, великан в латах, ломающих стрелы и лезвия булатных мечей. Пять дней темного полета-транса до первых куреней борисаров, приговоренных к скорому выбору или к смерти. А сзади, со склонов кратера, словно дымящихся пылью и прахом, пеплом, разворачивается конница Бори. Она бряцает оружием, строится в ряды, звенит сбруями, томится ожиданием, желанием сорваться в галоп, в намет набега гибельного, когда степь кромсает барабанный бой тысяч копыт, а визг атакующих, вой устрашенных и ржание коней сливаются в черном вихре смертельного транса.
Пять дней бега до куреней борисаров, объятых дымом и пылью, пылающих огнем тревоги. Далеко позади мерно грохочут копытами тумены Бори и Кабанбая, выстраиваясь в походные порядки. Степь от края до края заволочена сизо-черными тучами грозовых перемен, солнце кажется любопытным мальчишкой, со всех ног бегущим вдаль, чтобы увидеть ристалище невиданных схваток. Час за часом пролетают в ускоряющемся беге Тайбалы. Тело вспомнило все, что нужно для мощного и неутомимого бега, вдохи и выдохи, концентрацию, мерное чтение слов, которые нужно произносить в ритм. Когда все это есть, опьяненный разум Тайбалы будто отрешается от самого бега, становится бессознательностью, словно бы самим движением, бесстрастно созерцающим происходящее. Да, именно так! Сущность бега – это странный жар, помутнение. Этот транс берет на себя все, отключая сознание, а самое главное – размывая время. В этой горячке, темном состоянии, можно пробежать много часов, ускоряясь на спусках, взмывая на подъемах, как во сне пролетая над кочками и ямами. Однако, бывает и так, что сознание внезапно обостряется, возвращая себе ориентир и видение. И это случается в минуты опасности. И тогда Тайбала на бегу принимает решение, размышляя как опытный воин, не раз бывавший в переделках.
Обычно туземцы не решаются напасть на бегуна, помня, что посланника хранит воля небесного Тангары. Чего не скажешь о волках или шакалах, диких собаках. Фигура одинокого человека, опрометью несущегося по степи, только подстегивает инстинкт хищников, если же они голодны, ничто не может удержать их от преследования бегущего. В последние годы в саванне появились отвратительные твари – полосатые гиенодоны, каким-то образом перебравшиеся через реку. Эти крупные и ненасытные звери стали сущим бедствием для людей и их скота. В облавной охоте на гиенодонов нередко участвуют тысячи людей. Туземцы назвали этих зверей старым словом кыргий. Несмотря на усилия по истреблению хищников, они не исчезли, выжили, прячась в глубоких оврагах, расщелинах среди скал. Нет–нет да приходится Тайбале сталкиваться с этими тварями, которые устремляются в погоню, завидев его.
Среди высоких тростниковых зарослей зулоньей травы бежал Тайбала, лавируя меж кустов. Караванная тропа вилась, петляла из стороны в сторону. Здесь надо быть особенно бдительным: из тростников внезапным прыжком мог обрушиться остервенелый джубарс или вылететь наперерез стремительный джупард. От джупарда не убежать, настолько быстр этот зверь. Надо заметить его нападение и рвануться навстречу. Только яростная супротивная атака может остановить зверя. Точно так нужно действовать при атаке джубарса, и даже этот мощный враг, ощетинившийся когтями и острыми зубами, отступает при ответном броске, видя, что напал не на жирного дзайрана или молодого буйвола, а на бесстрашного бойца — человека.
Бескрайние заросли тростника, простирающиеся до самого горизонта, до темных гребней скал, — пастбища для табунов тарпанов, всевозможных дзайранов, джунагров, куланов, зулонов, одновременно это охотничьи угодья умелых хищников, среди которых самый свирепый и скрытный – джуягур. Однако Тайбала не может остановиться. Его обостренный слух и натренированное зрение подмечают любое движение на расстояние в несколько сот метров. Если атака врага будет решительной, он успеет остановиться, отстегнуть экзоскелет, расправить поясной ремень, используемый в качестве пращи. Это самое простое оружие. Лишь бы под ногами были камни. Так было не раз. Не каждый воин мог быть посланником-бегуном, а только опытный следопыт и солдат с храбрым сердцем.
Великая саванна – кормилица несметного множества животных, в том числе и людских кочевий с многочисленным скотом. Обширная равнина, изборожденная небольшими реками и балками, всхолмленная косогорами, живописно украшенная там и сям кустарником и рощами акации, залита ясным, зелено-золотым светом. Она тоже пережила джугарную атаку и необратимо изменилась. На ее просторах появились невиданные твари и необычные травоядные животные. Мирная степь превратилась в природную силу, жестокую, своенравную, с опасным нравом, но она по-прежнему остается изобильной кормилицей, поэтому люди не покидают ее. Они привыкли к новому характеру матери – саванны.
Нужно добежать до рощи, что показалась темно-зеленой тучей впереди, там протекает речка. До нее осталось несколько верст. На берегу протока можно остановиться на отдых. Эта дорога изучена Тайбалой в прошлых походах. Судя по всему, он уже оставил позади не менее двухсот километров. Вихрем летит Тайбала по саванне, весь погруженный в темное опьянение неутомимого бега. Закинув длинные винтовые рога на спину, мчатся впереди дзайраны – любимцы богини Майи. Как грациозен их бег, стреляя по сторонам смоляными брызгами шальных взглядов, взмывают они в высоких прыжках, и на мгновение душа лани проявляется в самозабвении: пластается желтой стрелой тело, голова запрокинута назад, тонкие ноги тянутся к горизонтам. Разве не пылает крылатая сущность в огне мгновения? Одна за другой взлетают антилопы. Тайбала восхищен: «Ах, если бы дано было мне так: отринув страхи, взлететь вверх и разлиться, раствориться в полете!»

Не знает никто, почему олени и дзайраны, тарпаны и куланы тоже срываются в дружный бег, когда по саванне летит-несется Тайбала. Но так бывает всегда. И кажется тогда барлуге, что вся степь с ее быстрыми тварями, самое время в том числе, приходит в движение, чтобы ускорилось бытие на матушке-земле, чтобы в сонме существ совместно мчаться к заветному сроку, дабы услышать весть. Но ведь бывает, что Тайбала теряет чувство пространства и забегает неведомо куда. И это так чудно! Как это объяснить? Вот и сейчас, когда бег пульсирует мускулами экзоскелета, когда земля задыхается, бьется в ногах перепелкой Бодоне, трепыхается птицей, нечаянно пронзенной стрелой мгновения, мнится ему шепот камня. Когда шепот праха и пепла пронзает душу Тайбалы, чудится ему странное: будто некий Жан бежит по степи, топочет очумело, пьяно по пыли жаркентской дороги и бормочет, твердит молитву: «Дуйсен баксы, где ты?» Когда шепот песка и камня свистит и клокочет, ревет неясытью, реет, бьется в теснинах горловой песней древней, мнится ему, будто некий пастушок-лунатик призраком пронзает джугарное поле ночное, рвется через чащи, убегает от баксы, задыхается и кричит в маете несметных снов: «Коке, где ты? О, дом мой, заблудший, собачонка моя, где вы?» Найдется ли душа такая, что объяснила бы доходчиво сны эти, чудные видения, залетающие в душу пепельными мотыльками и мечущиеся там до утра? Кто объяснит нам, возвращаемся ли мы в явь, приходя в себя утром, или проваливаемся в новую муть, такую же мимолетную и смутную, как миновавший сон? Коке, возможно ль остановиться на этом поле, летящем сквозь ворохи вселенных, осыпающихся в омуте черном — в бездне провальной, в водовороте безвременья?
Нет ответа на это ни на земле, ни на небесах. Но только хищники саванны — твари ненасытные спешат с жестокой вестью, неся смерть в зубах, будто желая сказать, что одна только верная кончина в их утробах есть ответ на бесполезные вопросы. Жуткое ухание, истошный визг и горловое клокотание проклятой стаи гиенодонов, с прошлого лета ждущей барлугу, чтобы поквитаться с ним за последний разгром – единственная подсказка в этом хаосе.
Тайбала пришел в себя, оглянулся – так оно и есть. На расстоянии пятисот метров за ним вереницей бежали крупные темно-полосатые звери. Характерный скок, неуклюже подкидываемые зады с поджатыми хвостами выдавали силуэты знакомых животных. Эти звери не мастаки быстрого бега, однако они необычайно выносливы и могут преследовать свою добычу день, два, даже три. При этом они будут бежать так же неторопливо, даже как-то неcкладно, ударяя по земле крупными лапами, вихляя низкими задами, коротко и жутко подвывая друг другу. Есть безжалостный расчет в такой погоне и скрытое умение: даже несколько часов такого преследования с воем и злорадным визгом, клокотанием в горле приводят к тому, что у жертвы, пусть даже это сильный олень, начинают дрожать и подгибаться ноги. Туман гибельного изнеможения прокрадывается в душу и начинает жечь легкие, осыпая пеплом волю убегающего. Тайбала знает это и поэтому не позволит загнать себя до такого состояния. Он не олень, а воин и знает, что делать ему. Нужно только добежать до реки, до берега, где есть крупная галька. А там он даст бой этим тварям. Главное, чтобы не выскочил наперерез из кустов густого тростника какой-нибудь джупард или джубарс и не спутал ему карты. Лишь бы добраться до крупной увесистой гальки – снарядов для верной пращи, и тогда все пойдет по-другому.
Прошло еще полчаса, и роща развернулась навстречу толпой кружевных деревьев с раскидистыми и изящно причесанными кронами. Работа зирафов долгошеих это — любовно языками своими длинными, трепетными, трогательными прибирать, причесывать кроны девам-акациям, деревьям прихотливым. А рядом с рощей чуть левее возвышается джубаб полусухой, с простертыми голыми ветвями. Тайбала знает, что у джубаба ствол – не обхватить руками и десятку мужчин. Речка обтекает подножие этого толстенного дерева, там у корней великана должна быть нужная ему галька. У речки Тайбала замедлил бег, на ходу снимая ремень с расширением в середине из шероховатой сафьяновой кожи. Подняв веер брызг, распугав стайку рыб, пересек поток и поднялся по берегу к джубабу. Там присел на пригорке, расстегнул экзоскелет, повесил ранец на корявый сучок и кинулся обратно к реке собирать камни. Да, так оно и есть. Здесь повсюду валялись окатыши, крупные, с кулак величиной и с куриное яйцо. У ствола джубаба, собрав окатыши, Тайбала занял позицию. Спину прикрывало дерево. А впереди метров на двести простиралось открытое пространство.
Заливаясь дьявольским хохотом и визгом, истошно взвывая с низких, утробно рыкающих тонов, на берег выбежала стая. Их было десять – тварей страшных, отродий настолько мерзкого вида, что мороз шел по коже. Десять зверюг, каждая из которых раза в два больше обычной гиены. Бульдожья угловатая морда оскалена рядами острейших зубов, среди которых мечется черный, змееподобный язык. Грудь у зверя необычайно мощная, бугристая, сплошь в мускулах, она сразу переходит в короткую и толстую шею. Передние ноги обычно длиннее задних, от этого у зверя такой неуклюжий, ныряющий скок. Однако, когда хищник хватает бегущую добычу за сухожилия или ляжку и тормозит, приседая на задние лапы, волочась по земле, – у жертвы не остается никакого шанса на спасение. У этих зверей отвратительный нрав: они принимаются поедать добычу, пока она живая. Другие же хищники, прежде чем начать есть, убивают свою жертву. Словом, не придумать более гнусной твари.
Звери были несколько растеряны. Они не ожидали так скоро увидеть двуногого беглеца, спокойно ждущего их на берегу. Олень так себя не ведет. Он бежит из последних сил до изнеможения, до дрожи в подгибающихся ногах. И когда, схватив за бок, валят его на землю, бьет он истово копытами, угасая в горячем тумане, грезя, что все еще мчится прыжками, уносясь от врагов. Двуногий же невозмутимо стоял на пологом берегу и, помахивая чем-то, примерялся. Хищники метались по берегу, не решаясь вступить в поток. Они боялись быстрой воды. Но когда речь идет о добыче, голодный зверь забывает обо всем. Стая же была голодна. И ты знал, что звери войдут в воду. Но в потоке они будут идти медленно, оглядываясь друг на друга и перекликаясь визгом и воем. Вожак стаи – матерая бурая самка. Она впереди остальных зверей. Гиенодона не сразить пращой, если только не попадешь снарядом в нос или в раскрытую пасть. Тело же хищника, защищенное толстой шкурой и слоями мускулов, выдержит любой удар камнем.
Самка вошла в воду и, задирая морду, принюхиваясь, побрела через поток. Хорошо были видны черные ноздри зверюги, выбеленные пеной, источающие слюни. До цели метров пятьдесят. Праща же бьет на все сто. Этот момент нельзя упустить. В стрельбе из пращи ты тренировался постоянно. Но ведь и ситуация была смертельно опасной. Пальцы мелко дрожали. Медлить было нельзя. Ты положил окатыш в расширение пращи, чуть пригнулся, раскручивая ремень, и со всей силы метнул камень. А затем увидел, как массивная, похожая на булыгу, голова зверя словно взорвалась кровью и клочьями мяса. Пущенный с огромной силой камень влетел в оскаленную пасть хищника. Стая же ничего не поняла… Вожак, вдруг, завалился на бок, потом нырнул в воду, и поток, качая, понес темно-полосатое тело по течению.
Или самка хочет зайти двуногому в тыл? И точно также, принюхиваясь к запахам, задирая нос, двинулась через поток вторая самка. Глухо простонала праща, и второй снаряд полетел через поток. Поплыло в волнах очередное обагренное тело. На этот раз до животных кое-что дошло. Перед ними был не олень, и отнюдь не добыча, а такой же зверь, как они сами, но только необычный. Его действия не укладывались в сознании нападающих. Хищник — это соперник на угодьях. Следовательно, его нужно прогнать. Стая оценивала обстановку, приглядываясь, примеряясь. Если бы этот двуногий побежал прочь, спасаясь бегством, все было бы понятно. Но он не убегает от них. Более того, от него веет какой-то непонятной угрозой. Что это за угроза? Еще один снаряд мелькнул в воздухе, и теперь уже самец, стоявший у самой воды, вдруг рухнул на землю и забил лапами, мотая пробитой головой.
Самообладание вернулось к тебе. Руки вспомнили уроки стрельбы из пращи. Тело знало, как ему действовать. Стая отступила к зарослям. Надо как следует проучить ее. Ведь еще не раз придется пользоваться этой тропой. Поэтому стая должна хорошо запомнить, на кого не следует нападать. Ты вытащил нож из чехла, это был стальной кинжал, очень прочный и обоюдоострый. На берегу там и сям лежали сухие палки, ветки, коряги, занесенные на берег потоком. Выбрав прямую жердь без трещин, приладил к концу рукоять ножа и тщательно обмотал бечевой. Проверил надежность крепления клинка, на всякий случай сделал вторую обмотку сыромятной бечевой и крепко затянул узлы. Копье было готово. И тогда ты двинулся через поток, держа оружие наперевес. Стая же металась среди тростника, яростно рыча и тут же заливаясь душераздирающим визгом. Гиенодоны не привыкли отступать, они обращались в бегство только при появлении свирепого джуягура. А сейчас на них шло двуногое существо, выставив вперед длинный сверкающий клык. Стая еще надеялась повернуть ход событий в свою пользу. Поэтому, зло ощерившись, вперед бросился темно-бурый, кургузый самец. Но двуногий шел спокойно, глядя прямо в глаза нападающему. А когда до него остался один прыжок, он поднял свое оружие и резко кинул вперед. И небо обрушилось на поверженного зверя, земля накинулась, опрокинула его вниз и принялась жадно пить-глотать кровь из пробитой груди.
Свалив бурого самца, Тайбала вытащил из кармана камень, заложил в пращу и взмахнул ею. Еще один зверь забился среди кустов, мотая разбитой головой и судорожно суча лапами. Стая кинулась прочь от этого ужасного места, подальше от страшного двуногого. Нет, не хищника, а Ие. Это сам Ие обрушился на стаю с казнью, верша разгром. Гиенодоны бежали что есть мочи, но и Тайбала ведь был великим бегуном! Он догонял врагов среди зарослей тростника, мчался по звериным тропам, нацеливая копье на темный хребет убегающего зверя. Ты действовал расчетливо и холодно: разгром должен быть жестоким и окончательным. Достаточно, если от стаи останутся две-три особи. Сюда на берег реки они уже никогда не вернутся, и преследовать бегуна не решатся. Так будет лучше для всех мирных обитателей саванны.
Через час со стаей было покончено. Ты вернулся на берег реки, к подножью джубаба. Вымыл нож и положил в чехол. Надел ранец, экзоскелет, посидел на пригорке, раздумывая. Здесь останавливаться на ночь нельзя. Ушлые стервятники – грифы уже кружат над берегом. Они слетаются отовсюду, давая знать всем хищникам саванны, что здесь есть, чем поживиться. Первыми сбегутся шакалы, потом дикие собаки, шумная свалка и свара может привлечь внимание бродячих джубарсов. Всю ночь над этим краем будет стоять лай, визг зверей, терзающих трупы. И, быть может, этим пиром заинтересуется джуягур. А с ним лучше в одиночку не встречаться.

Ты мчался по саванне, прохладный ветерок обдувал разгоряченное лицо. На душе было смутно. Лучше бы гиенодоны не попадались на твоем пути. Нет ничего хорошего в уничтожении целой стаи, но ведь тебе не давали покоя. Они гнали бы тебя день, другой, все время злобно воя и рыча за спиной. Если не отбиться от преследователей до ночи, то во тьме все может сложиться не в твою пользу. Во мраке не прицелиться ни из пращи, ни из лука.
Кажется, степь не обижалась на тебя за разгром злобных тварей, ворвавшихся в ее мир из архаического прошлого. Эти тростники и рощи, округлые холмы и ниспадающие лощины, затейливые реки и коричневые скалы у самого горизонта, тучные луга, льющиеся изумрудно-золотым потоком, хотели одного: наслаждаться жизнью, упиваться солнечным светом, небесной рекой, омывающей каждое растение, каждое животное до глубины естества, до недр клеток. Саванна хотела играть с тобой то ли в казаки-разбойники, то ли в догонялки. Вдруг ты увидел слева в тростниках группу гигантских дроф. Голенастые, длинноногие птицы были ростом со страуса. Дрофы бежали, как бы приноровляясь к твоей скорости, но потом, распушив крылья, они обогнали тебя и понеслись вперед по караванной дороге. Уж не балет ли это? Огромные птицы мчались грациозными, легкими прыжками, слегка покачивая торсами, помогая себе крыльями. На полной скорости они самозабвенно мотали головами, словно наслаждаясь этим состязанием. Ты не хотел отставать от них, какая-то неизъяснимая сила ожила в тебе, и твой бег стал окрыленным, мощным. Ей-богу, ты мог запросто обогнать этих созданий и долго бежать рядом с ними. Но тебе хотелось любоваться силой и красотой больших степных птиц в минуты освобождения их сущности. Поэтому ты несколько отстал от дроф, но не намного. Ты улыбался. Да, это было счастье! Твоя стихия именно в этом – ты должен знать, что ты сын просторов, создан для бега по долинам. Город с нагромождением стен, заборов и домов – для тебя тюрьма. Живя в городе, человек не может не творить насилие. Не мудри – живи по природе своей сущности!
Вскоре ты уже приноровился к ритму бега дроф, экзоскелет давал возможность совершать такие же легкие и большие прыжки, как у птиц, и хотя у тебя не было крыльев, которые, работая как паруса, помогали бы бежать быстрее, в тебе разгоралась неуемная сила. В опьянении азарта ты мог бежать, периодично ускоряясь, порой как бы взлетая на ходу, и так много часов подряд. Ах, жизнь! Воистину, творец знал, для чего создал то, что создал, сказав в душевном порыве: «Да будет так!» Внезапно тебе почудилось, что это не дрофы бегут с тобой наперегонки, а толпы кукурузных мальчишек и девчонок, мотая вихрами и рыжими челками, несутся опрометью в просторы. А сзади, за спиной, растет из волчьей шкуры, восстает, сияя солнцем, ослепительная женщина-волчица. Наваждение было столь сильно, что ты даже оглянулся назад. Однако женщины-луны не было видно, и никто не лежал на берегу сухого озера, силясь оторвать голову от мерзлого песка. Все это только пригрезилось тебе. Ты неведомо как уснул на бегу и оказался в прошлом. Но в каком прошлом и в чьем? Неукротимая сила горит в бедрах, икрах и голенях, толчок: и ты взлетаешь, паришь невесомо, прыжок переносит тебя в другой мир, в иное время! И не так уж важно, кто летит-несется сейчас по гулкой тропе, то ли Тайбала, то ли бегун-кургур, то ли стая дроф, ведь мысль отягощена словами, а транс огненного бега есть все. Шар уже не шептал призрачно, а изрядно клокотал и закручивал рулады горлового пения, улыбался и щурился, подмигивал глазищами, надувал необъятные щеки. Вот-вот понесется он в припляс за дрофами и Тайбалой, притоптывая и громыхая гранитными ножищами и прищелкивая пальцами. Тропа танцевала, крутилась, извивалась.
Ты пришел в себя. Дроф уже не было. Гребя крыльями в синеве, они летели вдали над горизонтом. Дело шло к вечеру. В стороне от дороги темнел одинокий джубаб. Это место ты помнил. Ведь барлуга должен знать все места стоянок и отдыха по пути. До этого места обычно ты добирался в конце второго дня пути. А ты добежал за один день. Ай да дрофы, что за чудо!
Уже в сумерках удалось подстрелить зайца. Разжег огонь и на углях поджарил тушку. Мясо было необыкновенно вкусным. Вода из фляжки показалась чудесной. И уже в потемках, цепляясь за сучки, полез наверх. На высоте пяти метров ствол джубаба разветвлялся, одна ветвь, толстенная, в два обхвата, простиралась почти горизонтально в сторону. На ее поверхности имелась трухлявая глубокая впадина в объем человеческого тела. Эта ложбина была словно для тебя придумана. В этой небесной ладье тебе уже не раз приходилось отдыхать. Джубаб был далеко от рощ и скал, поэтому не обжит ни джубезьянами, ни другими древолазами. Здесь можно было спокойно спать – дремать до самого утра.

Небо занемогло ностальгией. А ночью заморосил дождь. Ты с головой закутался в непромокаемую накидку. Ветер двигал все небо, осыпал времена и звезды. В смуте сна казалось, что ты опять едешь на джунагре, и что путешествие длится много месяцев. В томлении мнилось, что джунагр–великан переваливается, шагает куда-то, древесная маета шатает-уносит тебя на северо-восток. Небо бредило звездами, древними, несметными. Они тоже искали свою родину, Эдем незабвенный. Они летели через пучину, бездонную и безмерную тьму, холодную, как воля тирана. Они не помнили своего начала и не знали своего конца. Их вечный удел – движение, пока не случится встреча с воронкой черной дыры. Когда Тайбала был мальцом, глядя на небо в окно барака, он думал, что звезды это золотые гвозди, прибитые кем-то очень высоко. Потом учитель объяснил, что каждая звезда это мир, планета в миллионы раз больше, чем Земля. Тайбала изумился этому открытию. Ум впервые соприкоснулся с чем-то непостижимым. Служа разведчиком для империи, много часов проводя в сети Интернет, он открыл для себя многое. В том числе и о звездах. И сознание заплутало в бездонности мироздания.
Ты смотрел на звезды, сон осыпал твою душу сквозь ветви и листья джубаба, а косматый джунагр, упорно думая свою думу, мчался по старой дороге на восток. Нужно было добраться до Зоны. Но ведь с тех пор, как вы покинули Зону, прошло больше двадцати лет. Двадцать пять лет джугарного времени – эта уйма смутных лет, ушедших в дебри забытого. Когда уходили с территории Зоны, вы, Боря, Тайбала, Кабанбай, были уже юношами. Малыш утенок, Коян и Уку филин были еще незрелыми детьми. Дорога помнилась смутно, в памяти сохранились заросшие колеи среди холмов, скалистых отрогов, потом поля и сухие равнины тянулись, как годы. Вы были голодны, шли кое-как, и если бы не Странник, который умел находить овощи на убранных огородах, подстреливать дичь на полях, вы наверняка пропали бы. Потом неожиданно оказались на полотне асфальтовой дороги, брели из последних сил, день за днем тащились по обочинам. Автобусы, грузовики не останавливались, они мчались мимо, водители не хотели брать в машину толпу странных, оборванных бродяг. Удивительно, что вообще дошли до цели. А у самого города на поле сорго произошла последняя битва с крысиной армией.
И эти события все еще жили в памяти. И чем дальше уносил тебя джунагр на восток, тем яснее оживало прошлое, воскресая из подсознания. Впервые ты познал боль ностальгии, щемящую, черной трещиной раскалывающую сердце. Боевой джунагр, глухо постанывая, поревывая, мчал и мчал тебя по заросшей дороге, а твое сердце никак не могло выбраться из паутины печали. Для чего все было? Родителей вы не знали, помня лишь чьи-то жалкие, ничтожные тени. Старый мугалим был для вас и отцом и матерью, но потом бред желтого стола и несметная стая слов-мотыльков сожрали его. Странник стал вашим наставником. Однако он оказался солдатом и ушлым агентом, он швырнул вас в самую гущу войны всех со всеми. И вот ты, сорокалетний мужчина, дальний барлуга, выполняя чужую волю, возвращаешься на родину. А родина – Зона, закрытая за дебрями лет, заволоченная ржавой колючей проволокой. Она — сплошная тоска. И чем ближе она, тем сильнее эта жгучая и долгая боль. Любил ли ты когда-нибудь те крысиные бараки, волчьи овраги, брошенные бункеры и военные склады, сторожевые вышки, железные туши нефтехранилищ – угрюмый хаос, который сопровождал каждый шаг первых лет твоей жизни? Тогда казалось: ненавидел всей детской душой и мечтал вырваться из Зоны. Все желали этого, один только Кабанбай был против. Но прошло двадцать пять лет, и ты, оставивший позади полжизни, вдруг осознал, что любишь свою родину, как любят иные мать, пусть убогую, жалкую, но все же матерь единственную.
Громадный джунагр–верблюд размашистыми шагами сокращал расстояние, неуклонно приближая тебя к цели. Древнее шоссе, заросшее кустарником, усеянное рытвинами, все глубже уходящее в поднимающийся лес, все же угадывалось остатками асфальта. Все-таки покрытие, изъеденное бактериями и грибками, ноздреватое и испещренное дырами, было надежнее зарослей деревьев и кустарников, которые бесконечно тянулись вдоль бывшего большака. То и дело попадались среди зарослей ржавые остовы автобусов, кранов, самосвалов, легковых автомобилей. Кусты смело пробивались сквозь дырявые и разоренные корпуса мертвых машин. Джунагр – крупнее верблюда, обширная ложбина меж горбами удобна для сидения. Выносливое и мощное животное может идти иноходью или бежать рысью целый день. Ночью, привязанный к дереву, пасется он в бурьяне, и к утру бывает сыт. Вот почему для дальних походов ты выбрал именно джунагра. Шаг животного настолько плавен и размерен, что с его спины Тайбала может стрелять по дичи. Приходилось отстреливаться и от хищников, то и дело увязывающихся за верблюдом. Хорошо, что колчаны Тайбалы были туго набиты стрелами, и основательно натренирован он был в стрельбе из дальнобойного лука. Обочины оставленной позади дороги во многих местах усеяны трупами убитых волков, гиенодонов, волкопсов. Когда скрылись далеко за горизонтом земли семи рек, населенных кургурами, утургурами, борисарами и кокборе, начались дикие места, забытые всеми. И чем ближе к Зоне, тем мрачнее выглядели пустоши и леса, оставленные людьми.
Джунагр словно взял часть твоей боли на себя. Позевывая пенистой пастью, хрипло ревя, косматый горлопан бежал и бежал, порой переходил на галоп. В затяжной скачке, качая мир, приближал он встречу с родиной, с ее горькими призраками. И тебе, задремавшему, нет — нет, да чудилось, что несет и шатает тебя туча, пепельная, разлохмаченная, заряженная болями и горестями века. Не ты движешься сквозь пространство, а города и годы летят сквозь сердце, от всей души, не жалея, ударяя наотмашь.
Выныривая из этого сна, ты находил себя лежащим на развилке гигантского джубаба. Легче от этого не становилось, потому что дерево тоже бежало куда-то во тьму кромешную, выбрасывая корни-ноги, опрометью несясь сквозь сны вселенной, и звезды обуревали его крону, а совы и филины ухали и охали, потому что предвидели неизбежную встречу с запредельной родиной и забытыми призраками предков.
То ли карта зардара, срисованная с дневников Странника, помогла найти Зону, то ли память восстановила в сознании старую дорогу — однажды ты увидел двойной ряд колючей проволоки, и поразился тому, что по-прежнему гудит-воет ветер в железной щетине ограждения, мотается ветхое гнездо Серой кукушки в ржавых витках. А больнее всего кольнула сердце картина: под редкими каплями скупого дождя темнел, клонился щит с тусклой надписью: «Стой! Опасная зона!» Кого он предупреждал, кого хотел оберечь от невидимой опасности: забытых призраков, неприкаянных духов мертвых? Кургузые, картавые вороны обитали в кронах туманно-седых деревьев. Но и они тоже, казалось, оберегали тяжелую сырую тишину, витающую над пустынной долиной. И мнилось тебе, что не из реальности восстает она, а из прошлого твоих забытых снов.
Тяжело вздыхая, неспешно вышагивал джунагр. Сумрачное безмолвие лесистого урочища удручающе действовало и на него. Высокая, никем не тронутая трава выглядела серой и безжизненной. На ней не было видно ни кузнечиков, ни стрекоз, ни бабочек. Куда подевалась живность? Ты придержал джунагра у склонов холмистой гряды, уходящей на восток в нагромождение скал и гребней. Именно здесь некогда остановился Снежный воин, вырвавшийся из колдовского плена и шепотного наговора тростникового поля. Он стоял в жутком недоумении: «Сколько же он отсутствовал, месяц, другой или все пятьдесят лет?» Так и не решив этот вопрос, запутанный провалом в памяти, он раздумывал, не пойти ли ему на запад, домой, в город. И почему-то направился на север, к барачному городку, где в выстуженном доме маялась в безумии окаянная баба-яга. И чей-то странный шепот отдаленным эхом прошелестел: «Уж не поехать ли тебе на то черное поле, к баркасу одинокому, чтобы посмотреть, не лежит ли тело по-прежнему на земле? Если оно там и лежит, тогда все произошедшее окажется сном, но чьим?» Но было бы это слишком – оказаться одному в заснеженном поле в окружении запредельно сонных, черных тростников, таящих в своем молчании нечто такое, что человеческая душа не может вынести. И ты медленно повернул голову, словно отрывая щеку от мерзлого песка.

Джунагр двинулся на север. Еще час езды, и покажутся приземистые сопки, под которыми некогда были замаскированные военные склады, затем силосная башня, овраг с упрятанной волчьей ямой, а за ним, за пустырем начнутся ряды брошенных домов, и только потом строй бараков.
Джубаб томился, вздыхал, тяжела была ноша – душа человеческая, заряженная несметными снами, изнемогающая от груза одиночества. Но он двигался к заветной цели, потому что хотел кое-что понять. А ветер усиливался, гудел, завывал, расслаивался в ветвях и листьях, готовясь обратиться древней горловой песней. И тебе, вознесенному высоко, на седловину старого джубаба, казалось, что под кроной дерева мечется стая гиен, жаждущая мести, желая добраться до тела губителя. Угораздило же тебя оказаться в плену живого дерева, населенного призраками. Заполучив желанную добычу, теперь со всех ног мчался он в другую вселенную, ибо хотел кое-что понять. Ухали совы и филины, лаяли шакалы, закручивал рулады горлового, пещерного пения ветер, летели из прошлого капли горького дождя. Не было конца и края твоим снам, бегущим то ли вперед, то ли назад в одновременности вселенных, падающих в кромешную тьму черной дыры, безвременья окаянного.

Были уже сумерки, когда ты подъехал к городку, вернее к тому, что от него осталось. Как и предполагал ты некогда, зарос он молодым лесом, но почему-то мрачным и скорбно-темным, отрешенным от всего живого. Ты подъехал к флигелю, который служил когда-то жилищем для вас, горстки ребят. Удивительно, но все выглядело так, будто вы только вчера покинули этот двор – все выглядело совершенно нетронутым. Помнится, Кабанбай крепко-накрепко обмотал верх калитки толстой проволокой, прикрепляя его к столбу забора. Та самая проволока чернела на своем месте, выходит, не нашлось живой души за четверть века, которая осмелилась бы потревожить эту обитель? И ты обрадовался этому открытию. Но на душе кипела и осыпалась жгучими окалинами скорбь. Вот твой дом, и ты к нему вернулся. Совершенно один. Проволока легко сломалась. Калитку сдвинуть было трудно, ибо она обросла бурьяном и кустарником. Пришлось потрудиться ножом, выкашивая заросли. Но вот проход открыт. Вот двор — немой свидетель твоего детства. Будто забытый всеми старик – бродяга, щерился он беззубым ртом прогнившего крыльца. Что он хотел сказать своему блудному сыну, вернувшемуся к отчему порогу. К отчему? Ты усмехнулся. Черный, ностальгический дождь моросил сквозь душу. Прикрыв калитку, привязав джунагра к забору, ты направился к двери дома. Обрадованное животное шумно захрустело листьями, обламывая ветки кустарника. Сумерки темным пологом затянули небосвод, будто не желая, чтобы любопытные звезды заглядывали в тени этого сумрачного и горького вечера. Замок на двери отвалился неожиданно легко, будто вздохнув с облегчением: «Как же ты долго, старина? Ну, наконец-то!» Ты шагнул и остановился на пороге. Как может быть такое: в комнате все выглядело так, словно вы только вчера покинули этот дом. Быть может, только скопилась пыль на полу и мебели, и паутина зависла в углах. Вот большая печь с постоянно разинутым, темным зевом. На чугунной плите по-прежнему стоит казанок. Уходя, Апке с сожалением погладила его. И казанок бережно хранил след этого движения, желая пронести его через вечность. Такая верность была достойна уважения, и ты потрогал посудину, освобождая ее от долга забытого постового. Вот просторная лежанка на печи, помнится, морозными зимними ночами на ней спали-дремали мальцы: Малыш-утенок, Коян, Уку-филин. Остальные ребята спали на кроватях. Вот и они – ваши железные кровати, похожие на утлые лодки, плывущие через бесконечные сумеречные воды. Те же матрацы и солдатские одеяла на них, они аккуратно застелены, никто не пользовался ими. Только нужно выбить пыль, и они снова сгодятся для дела. Полумрак в комнате сгущался. Ты включил фонарик, осматривая помещение. Все вещи, даже ваши игрушки были на местах. На подоконнике чернела керосиновая лампа. Та самая, которую приходилось столько раз чистить, натирая жестяные бока посудины тряпицей. Уж не снится ли тебе все это? Ты взял лампу и покачал ее – на дне плескалась какая-то жидкость. Керосин? Действительно, как ему испариться из закрытой емкости? Трясущимися руками нащупал кремни, снял пузырь, подкрутил фитиль и чиркнул камнями. Раз, два. И, о, чудо – старая лампа озарилась желтым, трепетным светом. Вот он – свет твоего детства, друг многих и многих заветных ночей. Ведь ты любил мечтать, глядя на ореол лампы. Желтый свет, ты вернулся из тьмы и отправил душу странствовать в прошлое!
Этот призрачный дом, плывущий сквозь душу под лай шакалов, ухание и охание сов и филинов, мог сегодня убить тебя слишком большой порцией горечи. Нужно было что-то делать, чем-то заняться, будто ничего не произошло, словно ты никогда не покидал этот дом. Поэтому ты взял ведро, вышел во двор, проломился через заросли к колодцу. Сруб был на месте, цепь на вороте вроде бы держалась. Привязал ведро к цепи и набрал воду. Сначала напоил джунагра, потом набрал воды снова и занес домой, нашел тряпку и принялся вытирать пыль со всех поверхностей. Руки знали, что делать, где вытирать, они помнили уроки строгой Апке. Ведь раз в неделю она устраивала генеральную уборку, а трудиться приходилось вам, мальчишкам. Потом вынес во двор все матрацы, одеяла, подушки, тщательно выбил их. На заборе сидела насупленная неясыть и недовольно наблюдала за тобой. Лазутчик врага? Уж не заявятся ли следом крысиные армады? После уборки стало легче на душе. Однако в воздухе пахло чем-то странным, будто жгли канифоль или развеяли тучу древней-древней моли. Что это такое? Ты подошел к книжным полкам. Книги были на месте. Но шестого Реестра Малыша утенка здесь никогда не было. Это ты знал точно. Ты не стал трогать томики, вдруг они вспорхнут облаками несметного множества мотыльков, и тогда старые истории мугалима закружат вокруг, и от их наваждения нельзя будет спастись. Да, учитель! Ты подошел к перегородке, разделявшей помещение на две половинки, и заглянул за нее. Там когда-то была каморка Старого и вечно одинокого. Неужели он сидит там, на своем месте, строча пером по желтой и снулой бумаге? И его беспримерно-бредовая работа материализовалась не только сонмом вещей, которые приходилось постоянно убирать и уносить в склад, но и всеми событиями, которые закружили, завертели не только вас, но и всех людей этой вселенной? Нет, это уже слишком. Ты устал, ты осмотришь комнату Старого и вечно одинокого завтра утром. Тебе надо отдохнуть. Ты подошел к своей кровати. Пыль с нее была убрана, матрац, подушка и одеяла основательно выбиты. Раздевшись, сложив вещи на полу, ты лег в кровать. Пружины жалобно скрипнули. Они были смущены – на них легло тело не мальчишки, а сорокалетнего мужчины с отяжеленной душой. Чего-то тебе не хватало. Ты посмотрел на керосиновую лампу. Вместо нее на подоконнике сидела неясыть и желтыми глазами смотрела на тебя, озаряя душу неземным светом. Надо ее прогнать и посмотреть, не лежит ли на соседней кровати Кабанбай. Ведь вы были друзьями, и ваши кровати были состыкованы. Но было уже поздно – джубаб, обвив тебя своими призрачными ветвями, оплетя листьями, со всех ног помчался в другую вселенную.

Внезапно ты проснулся, полежал немного, повернулся на бок и открыл глаза. Рядом с кроватью стоял необычайно бледный, худой подросток в белых одеждах. Он, молча, внимательно глядел на тебя. Комната была залита зеленоватым, мерцающим светом, как бы проникающим сквозь предметы. Такой же свет переливался за окном. Отрок все также смотрел на тебя, и ты узнал этот взгляд. Это была самая глубокая, сокровенная память. И она будто бы тебе что-то шептала, словно этот взгляд всегда встречал тебя после каждой смерти, которых было несчетное множество даже на этой планете. В глубине души ты все знал и понимал, поэтому встал и словно мгновенно оделся. Отрок взял тебя за руку, и вы вышли наружу. Идти было легко, будто невидимая сила пружинила в подошвах. Вы шли через городок, он был такой же, как и много лет назад, когда солдаты и офицеры покинули его. Даже чудилось, что далеко у горизонта пылят механизированные армейские колонны. Призрачный ветер прошлого нес по улицам клубки скатанной бумаги, полиэтилена, обертки от лекарств. Ты начал узнавать забытые здания: вот дома офицеров, длинное здание госпиталя, двухэтажные кирпичные строения столовой, бани, прачечной, быткомбината. Белое платье подростка развевалось, дрожало, словно лист на ветру. Точно также трепетало обметаемое порывами платье Апке, когда она поднималась по лесенке силосной башни. Вы тогда дружно взмолились: «Апке, куда ты? Апке, не уходи!»
Показались длинные бараки с распахнутыми дверями. Их оставили только час назад, поэтому дух спешного отъезда и разорения веял из проемов дверей, стружки и клочки бумаги реяли в воздухе. А там за силуэтами бараков мерещились фигурки детей, их было шесть, а какой-то старик нес на руке плачущего младенца. Они торопились к оврагу, все время оглядывались назад. Боль пронзила сердце, ты узнал их. Отрок снизу вверх глянул на тебя, успокаивая странной силой темных зрачков.
А когда ты шел по коридору приюта, время обратилось вспять, возвращая призраков к прежней деятельности. Шли врачи в белых халатах, торопились медсестры, в ординаторской кипела, булькала вода в ванночках для шприцев. О, эти шприцы, как вы их боялись! Вы шли медленно-медленно, утопая в волнах времени, проплывая сквозь силуэты прошлого. Палата №5, №6, № 7 – твое сердце гулко билось. Вот эту тусклую дверь ты ни с чем не спутаешь. Эта самая первая комната твоей жизни, которую ты запомнил, ибо в твою младенческую душу ворвалось отчаяние и первая боль. Она была неизмерима. Слезы струились по лицу. Ты уже все понимал и знал, что произойдет. Спазмы сотрясали твои плечи. Лучше бы ты никогда сюда не приходил! Но дверь открылась как бы сама собой. Вы вошли в палату. Семь кроваток, в каждой какое-то тщедушное, скрюченное тельце. Врач в белом халате строго говорит маленькой, испуганной женщине, похожей на осеннюю сиротливую птицу – Серую сойку: «Вы понимаете, что делаете? Подписав эту бумагу, вы никогда больше не сможете вернуть ребенка. Вы хорошо все обдумали?» Но женщина, похожая на сойку, нахохленную, просквоженную студеным дождем, ничего не отвечала. Она склонилась над столом и что-то сделала с листом, потом оглянулась на ближнюю кроватку и закрыла лицо руками. И ты закричал, затрясся, прорываясь сквозь слои времени: «Мама, мамочка, не делай этого! Мама, не уходи!» Но призрак кинулся прочь и ветром пролетел мимо тебя, и ты узнал лицо, самой первой памятью этой жизни узнал глаза, горестно искаженные, с навсегда замерзшей тьмой. Как ты мог забыть это лицо, эти глаза? Как? Ведь они были для тебя первым солнцем мира, ведь они пели для тебя: «Альди — альди бобегим». И ты гугукал, тянулся к ней, тянулся к этим глазам, невероятно мягким рукам, пахнущим молоком. И связь между матерью и тобой, ребенком, была невыразимой и глубочайшей, не было в природе связи, более сокровенной.
Серая сойка летела над пасмурным, уходящим в прошлое городком, и никак не могла пролететь всего-то пару верст. Отныне до конца жизни витать ей над этими строениями, особенно согбенным зданием приюта, и кликать, искать и горько звать тот несчастный день. Пытаться вернуть обратно окаянную минуту, когда рука потянулась и подписала ту самую проклятую бумагу. Но человеку не дано обратить вспять течение времени. И ты это хорошо понимал, глядя на отрока в белых одеждах, который то ли шел, то ли витал рядом с тобой. С отчаянным криком кружила сойка, вращались города и годы, за горизонтом поднимались до небес пыльные вихри и с громом опадали, сотрясая душу до основания. И когда вы дошли до оврага, где играли дети, прошло уже полжизни. Вы стояли у края оврага и смотрели на черную дыру, волчью нору, которую приютские дети облюбовали для игр. Ты хорошо знал, что хранится в недрах пещерки: несколько листов фанеры, пласты старого поролона, ящик с кусками сгнившего жмыха, кораблики, вырезанные из сосновой коры, осколки цветного стекла. И еще в углах затаился клочками тумана нечаянно залетевший бред лунатика Кояна. По ночам он убегал от мнимого филина, и нередко по утрам ребята отыскивали его в заветной пещерке. И глядя на него, дрожащего, серого, стучащего зубами, вы понимали, что так бывает, когда страх становится больше жизни.
А потом время опять пошло вспять, и вы оказались в углу базара на толкучке, где у туши закопанной в землю цистерны переминалась очередь с канистрами и бидонами в руках. Люди стояли за керосином. Они были спокойны, потому что пережили войну, и горючего было достаточно. Держава позаботилась об этом. Чего нельзя было сказать о хлебе и масле в магазинах. Через много лет ребята найдут эту самую цистерну и устроят праздник, потому что керосин на несколько лет решил проблемы с топливом.
Подросток вел тебя за руку, и ты просмотрел многие страницы книги своей жизни. Городок твоего детства был в основном накрыт свинцово-серыми, а то и промозгло-темными тучами. То были места, где таился страх, а то и ужас. Места, куда вы боялись заглядывать. Но были и озаренные края, также полянки, залитые мягким желтым светом. Это пятачок возле силосной башни, урочище с мусорными кучами, поля и колхозные фермы, куда вы ходили давать представление колхозникам, чтобы тайком воровать жмых. Отвесным потоком серебристого света сверху была явлена силосная башня. Она высилась, как Вавилонский столп, или как ракета, готовая стартовать в космос. Вы так и понимали суть башни. Апке и старшие подростки любили взбираться по лесенке на самый верх, чтобы обозреть озаренный мир. Апке поднималась первой. Малыш утенок, упрятанный в рюкзак, хныкал и канючил, ему было страшно. Но когда он оказывался наверху, и Апке вытаскивала его из мешка, чтобы показать мир, он, бледный от волнения, с замирающим сердцем взирал на просторы, необозримо-широкие, льющиеся зеленью лесов и рощ, темными волнами и гребнями гор. Вы любили это место – до облаков вознесенную белую твердыню, ведь она открывала мир. И хотя просторы делали вас как бы меньше, вы понимали, что большой мир зовет вас, он стучится в ваши сердца.
Когда вы шли через городок к частным домам, дымом и пыльными вихрями промелькнули сцены войн с крысами. И только сейчас, ощущая в руке ладонь отрока, ты понял, кто такие крысы – это были мародеры времени, настропаленные вояки из архаической истории, которые опоздали на встречу с настоящим. Однажды пролив невинную кровь, они потеряли возможность попасть в Настоящее. Все существа подобной судьбы имеют облик крыс.
Но вот и укромные застенчивые улочки с лавками у ворот, с зарослями пышного бурьяна под заборами. Заляпанные коровьими лепехами, музыкально озвучены они звоном молочных бидонов, мычанием коров, веселыми криками добродушных хозяек, то провожающих своих буренок на луга, то встречающих их обратно. В каждом дворе — колодезный сруб, сарай, лабаз, огород, небольшой сад с малиной и крыжовником, смородиной, ранетками и антоновками. Но что это? Старый и вечно одинокий, закутавшись в брезентовый плащ, нахлобучив на голову капюшон, спешил в сумерках к одному из домов. И опять отрок внимательно глянул на тебя, дескать, понимаешь ли то, что видишь. Но ты пока не понимал. Во дворе дома с большим, тенистым садом учитель неожиданно исчез. А когда вы вошли во двор, то ты увидел Снежного воина. Он был еще рабом и не осознавал своей сущности Странника, воина. За здорово живешь вкалывал в огороде бабы-яги, воинственной горлопанки, покрываясь пылью и тленом, дряхлея, обрастая тиной и мхом, как болотный леший. Вы посмотрели ему в глаза, но призрак не узнал вас, в его глазах кишели времена и годы, клубились стаи мотыльков, а душа была захвачена в плен Ие растений. Вы следовали за ним, и увидели его борьбу, постепенное прозрение. Однажды он открыл истину: существование наркотического тайника окаянной бабы – ведьминской кладовки. А когда он осознал себя Странником, то обнаружил на чердаке старую библиотеку, куда неведомо каким образом попала книга с красной обложкой из будущего. На чердаке Странник многое понял, ибо стаи мотыльков, кружа буковками, поведали ему почти все истории всех времен. Почти. Спустившись с чердака, он вдруг увидел в углу коридора очертания люка, замаскированного домотканой дорожкой. Он едва удержался от соблазна тайком от бабы поднять люк. Даже нагнулся… И ты ахнул: в фигуре склонившегося мужчины ты узнал согбенный силуэт исчезнувшего Старого и вечно одинокого. Так вот в чем дело!..

Ты очнулся от этого сна. Оделся и вышел во двор. Джунагр был сыт и бодр. За ночь он основательно очистил двор от зарослей бурьяна и кустарников. Везде торчали голые прутья. Этот двор, хотя и был он сном джубаба, надо было привести в порядок. Некогда ты это сделал. Напившись колодезной воды и позавтракав остатком мяса, ты вытащил из сарая старую косу. Черенок подгнил, но еще годился для разовой работы. За несколько часов ты выкосил крапиву и репье, вырубил все кусты. Двор открылся в прежнем облике, даже очертания старых грядок проглянули сквозь дерн и наносы листьев. Может быть, удастся уговорить ребят и Апке вернуться домой? Смогут ли они вырваться из дыма и чада, в котором живут. Особенно Апке. Взяв косу, ты вышел со двора. Кое-где вились звериные тропы. Ты знал, куда идти.
Городок был захвачен сонным, дурманным лесом. И лишь одна только неясыть кружила, маялась над крышами бараков и домов. Ни крыс, ни котов величиной с рысь, ни волкопсов, ни зайцев, а тем более хорьков и куниц, шерстистых ос и махаонов-бабочек не было видно. Куда подевалась живность? Сады превратились в рощи, кустарники – в подлесок, а околицы утонули в мрачной колоннаде сплошного леса. Как тебе вообще удалось найти затерянный городок? Лишь кое-где над чащей еще торчали трубы кочегарок и остовы почти проржавевших кранов. В этих колдовских дебрях еще виднелись ряды бараков и заплетенных плющом и хмелем домов. В сплошной бахроме вьюнков, плюща и хмеля тянулись заборы, заволоченные высоченными зарослями чертополоха. Там и сям в эту пестроту и разнообразие темными колоннами врезались заросли тростника и камыша. Еще несколько лет, и остатки городка навсегда уйдут в лесной тлен и забвение, и даже бред ночной неясыти не покажет тропу в этот исчезнувший мир. Но каково было удивление, когда ты нашел дом чертовой бабы в сохранном виде. «Кто-то здесь живет и блюдет порядок и чистоту?» — подумал ты, оглядывая побеленный дом, чистые окна, прибранный двор, ухоженный сад. Но кто это делает, ведь ведьма ушла тогда вместе с вами и была с ребятами все время до событий у туннеля. Кто мог остаться здесь и продолжать работу замордованного, заколдованного мужика? Что за чудеса? Во всем мертвом городке, похоже, только здесь теплится жизнь. Иначе, чьи руки творили здесь порядок и чистоту, будто зная, что через годы объявится блудный сын – Тайбала, дальний барлуга? В великом удивлении ты заглянул в лабаз — там стояли ряды бочек, они были полны горючим. Обошел дом – мебель была на месте. В спальной комнате стояли две кровати, они были аккуратно застелены. На месте стоял дубовый шкаф, по-прежнему недовольный и хмурый, тоскующий о временах, когда его открывали и вытаскивали штаны-галифе, гимнастерку и френч с прикрепленными медалями и орденами, чтобы надеть все это имперское великолепие и отправиться на демонстрацию, а потом вернуться домой, где уже приготовлено пышное застолье. Вот это да! На стене красовались те же портреты вождей, а они сами все также сурово и энергично взирали в пустоту, как бы вопрошая о священном и несбыточном. Но их лики были ясны, потому что тщательно протерты от пыли. Кто их вытирал, кто любовался этими ликами и для чего? На душе было тревожно, а на вопросы никакого ответа.
Ты вышел в коридор и, подумав минуту, приподнял люк. Из тьмы проступила железная лесенка. Вроде бы она была надежной. Включив фонарик, спустился в подвал. И тебе показалось, что ты попал в странный забытый сон. И это был сон Снежного воина. В подвале была ночь, в сизом полумраке мерцали звезды, черные травы мерно колыхались. Шуршали мыши, попискивали крысы, стрекотали кузнечики и сверчки. А в отдалении ухали и охали совы и филины. Здесь было безвременье, и оно обрекло на вечное движение по одним и тем же виткам чей-то мир, чьи-то грезы. Здесь были помещения какого-то дома, за окнами которого виднелся ночной городок. А за призрачными стеклами в отдалении светилась крыша вселенского райкомовского здания, озаренного полетом неясыти. От крыльца этого дома вилась тропа к вселенскому зданию, и чья-то согбенная фигура кралась к фундаментальному парадному входу. Кто это? Соглядатай, сыщик или доносчик? Наваждение нижнего дома, утопающего в прошлом, было так сильно, что ты был близок к помутнению. Еще минута, и ты пойдешь по этой тропе. Но вернешься ли ты, и кем будешь на сей раз? Память – это поистине путь к спасению! Ты вошел в спальную комнату, открыл темно-коричневую тумбочку. Так и есть! На полочке лежала книга, обернутая в бархатную тряпицу. Ты нашел то, что нужно. Это и была Шестая книга Малыша утенка. Когда поднимался по лесенке, увидел, что за тобой увязался мотылек. Наверху, когда ты шел к бараку, вокруг тебя весело порхала, вилась бабочка – махаон. Но ты на нее не обращал внимания. Ну и что, бабочка?

Далеко за военными складами, у склонов восточных отрогов Волчьих гор ты остановил джунагра и оглянулся. И не поверил глазам. По склонам с разных сторон шли-брели к дороге три старика. Не может быть! Ты вытер глаза платком, — не померещилось ли тебе? Фигуры исчезли. Привиделось черт знает что! Успокоенный, ты погнал джунагра на запад. Но через полчаса не удержавшись, оглянулся и опять увидел три согбенные смутные фигуры. И еще бабочку-махаона, которая весело порхала в воздухе. Решив, что ты еще не проснулся окончательно, что в твоей голове еще витают остатки ночного сна, ты двинулся дальше и больше не оглядывался. Вернувшись через месяц в город Апке, ты увидел все ту же бабочку. Она прижилась в твоем дворе, и ты нисколько не удивлялся тому, что ночью неясыть сидит на твоем заборе и клекочет какой-то бред.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *