Лидия Кошутская. Вне закона

— Не подходи к ним близко! Заразишься человечностью!
Слава тут же отпрянул и вернулся к матери, но тем интереснее ему стало наблюдать за молодой парой, держащейся за руки на лавочке в парке. Они выглядели как-то иначе, чем все, кого мальчик знал. В то же время, отличия были неявными: у молодых людей было по две руки и ноги, изящные, красивые лица, и одеты они были в рабочую униформу, как мама и папа. Но потом Слава осознал, в чём разница.
— Мама? — зашептал он напугано и с любопытством. – А что у них на лице?
— Это называется улыбкой, — сердито бросила женщина. – Её объявили вне закона. Пойдём скорее.
— Почему?
— Что почему?
— Почему запрещено улыбаться?
Мама на секунду задумалась, потом неуверенно сказала:
— Чтобы другие люди, те, которые не могут улыбаться, не чувствовали себя неполноценными рядом с теми, кто может. Это называется «равноправие».
Слава задумчиво умолк. Мама схватила его за руку и потащила к выходу из парка. Уже было слышно, как полицаи предъявляют молодой паре обвинение: теперь им грозит тюрьма. Слава не знал, что это такое, но знал, что ему туда совершенно не хочется.

Мальчик стоял перед зеркалом и усердно рассматривал своё лицо. У него были такие же глаза, как у незнакомцев в парке. Такой же нос и цвет кожи. И всё-таки его лицо теперь казалось ему… Как там мама сказала? «Не-полно-ценным»?
— Ты чем занят? Ужин скоро, не опоздай!
Слава буркнул что-то утвердительное, и мама отошла от двери в его комнату. Мальчику было очень грустно. «Я тоже хочу улыбку, — подумал он. – Почему бы не сделать всё наоборот?»
— Что наоборот? – спросила мама из кухни. Слава понял, что он заговорил вслух.
— Почему не сделать так, чтобы все улыбались? Почему нужно было это запретить?
Через мгновение на пороге комнаты появилась запыхавшаяся, покрасневшая мама.
— Не смей… так… говорить… — сказала она сбивчиво. Слава не понял, что он сделал неправильно, но на всякий случай замолчал.
— Прости, — пробормотал он. Мама смягчилась.
— Слушай… Человечность со всеми её улыбками и радостями – это болезнь. Это причиняет боль окружающим и тебе самому тоже. Не надо тебе быть, как те злые люди в парке. Она совсем не заботились об окружающих. И видишь, что случилось? – мама присела рядом со Славой, так что их лица оказались на одном уровне. – Ты задаёшь вопросы, которые не нравятся маме. Ты ведь не хочешь этого делать?
— Нет, конечно, нет, мам, — честно ответил Слава. – Но всё-таки… Что такое «человечность»?
— Это болезнь древности, — задумчиво сказала мама, припоминая. – Говорят, очень заразная. Как бы эпидемия не началась. От человечности…. поднимается температура, слезятся глаза и болит сердце. И ещё – иногда начинаешь улыбаться, а иногда – сочувствовать другим людям. То есть ты… как бы сказать… ты начинаешь чувствовать боль других, не только свою. Это неприятно.
— Неприятно, — согласно кивнул Слава. Он мало что понимал, но ему хотелось, чтобы мама скорее ушла из комнаты. – А что на обед.
— Томатный суп, — сказала мама и тут же заторопилась: — и он сейчас выкипит, если ты не перестанешь задавать странные вопросы.
Мама побежала обратно на кухню, а Слава повернулся обратно к зеркалу: ему очень хотелось улыбнуться. Он был уверен, что это не больно, а очень даже приятно.
— Мама! Смотри, как я умею! – от радости Слава даже позабыл на минуту, что мама не велела ему улыбаться – так делают только преступники. Но ведь это так здорово, что просто не может быть незаконным!
— Дзыньк! – отозвалась ложка, которую мама уронила на пол, в ужасе воззрившись на своего сына.
— Ты заразился! – закричала она в ужасе. – Ты тоже преступник! Как ты посмел!
Она, забывшись, резко замахнулась и отвесила ему пощёчину. Слава покачнулся, прижал руку к лицу и в голос заревел. Улыбка пропала. Но болезнь была в нём.
— Мама, мне бо-о-ольно!
Она вдруг ощутила себя так, будто это её сейчас ударили. Но болела не щека, а где-то в груди. «Что же это такое?..» — думала мама Славы, осторожно массируя пальцами область сердца. И тут поняла: так ведь это она чувствует боль своего сына, а не собственную. Значит, она – тоже…
«Преступница? Я? О Вселенная, не может быть! Я заражена!»
Мама стояла и прислушивалась к громкому биению своего пульса и крику Славы. Потом она медленно-медленно присела к нему и приобняла за плечи. Слава сразу же замолчал: раньше мама не проявляла никакой нежности.
— Вот так… не надо плакать… Видишь, — она вымученно растянула уголки губ и ощутила, как боль в сердце уменьшается. – Я тоже умею улыбаться. Улыбнись мамочке ещё раз, пожалуйста.
Слава удивлённо заморгал. Потом выполнил её просьбу и сильно её обнял.
«Ну вот, — думала его мама. – Вне закона. Мы оба, и он, и я…»
— Мама, — сказал Слава, — ты такая красивая, когда улыбаешься.
И тогда она поняла, что общество отчего-то делает всё неправильно. Нужно было наоборот: сделать так, чтобы все улыбались, как она и её сын.
Всегда.
Только вот как это сделать?..

(За дверью раздались тяжёлые шаги полицая).
Исключительно полезный
Июль, 10.
Как же хорошо, что я — исключительно полезный член общества! Более того — свободный. Вы бы видели… то есть вы, конечно, и так каждый день на улице видите этих несчастных, которые не смогли справиться со своей жизнию самостоятельно. Может, и среди ваших близких бывали такие индивиды. Вроде внешне такие же, как мы — но в какой-то момент они начинают испуганно озираться по сторонам, спрашивать у каждого встречного: «А на своём ли я месте в жизни?» а потом вдруг теряют работу, или уходят из семьи, или… Но, конечно, их всегда находит Центр Социальной Адаптации. От себя ещё можно убежать, а от него — нет. И потом этой блуждающей душе приходит письмо, или раздаётся звонок, или подходит серьёзный мужчина в чёрном костюме прямо на улице: «Раз уж вы своё место в обществе не нашли, мы подобрали его за вас. Раз и навсегда. Сейчас пойдём со мной в Центр, введём инструктажный ген специализации — и будешь как новенький! С работы не уволят — за тобой на всю жизнь закрепят место; навыки тебе генетически привьют. Ну, будешь дворником или строителем, и свободы воли у тебя будет не очень-то много, процента три — зато какая стабильность! И ты будешь мастером своего дела!»
То есть, конечно, я понимаю, что государство хочет как лучше… И это правильно! Так у каждого в жизни появляется своё место — если, конечно, ты сам не можешь найти работу, социальную ячейку, смысл жизни. Я-то, разумеется, нашёл себя. Я писатель. Пишу по заказам как статьи и рассказы, так и романы с поэмами. Сколько угодно, на любой вкус! Хотите короткий рассказ-страшилку, пропитанную маниакальной депрессией, как у Эдгара По? Двадцать кредитов — и она ваша, читайте с удовольствием! Любовный роман для милой наивной женщины? Уже готово, пятьдесят кредитов, следующий заказ, пожалуйста! Поэтому я не привит инструктажным геном. Я свободный человек. А эти, знаете, привитые… Мои друзья, конечно, со мной спорят, но знаете — мне кажется, их нельзя считать полноценными личностями. А для общества так и лучше, да.

Июль, 16.
… Вчера случилось что-то странное. Я не смог взяться за обещанную повесть. Заказчик вечером позвонил, спросил, как продвигается работа. А я бросил трубку и забился в угол, в отчаянии слушая, как снова и снова убийственно дзынькает телефон. Я просто не мог писать! Это какой-то барьер? Это лечится? Сейчас снова сяду за работу. Мне нужно написать интеллектуальную повесть. О смысле жизни. Сейчас я, наверное, что-нибудь придумаю…
Почему-то ребята не захотели со мной в бар сегодня пойти. Говорят — мол, у тебя же работа, тебе через пару дней свою повесть сдавать. А я и соврал, что закончил. Только в бар всё равно не пошёл. Как-то голова разболелась. Наверное, от постоянных звонков телефона…

Июль, 19.
Вот уже три дня, как я отключил телефон. Заказчик даже лично приезжал, знал, что я дома. Я не вышел из квартиры. Просунул под дверь аванс, который он выплатил мне неделю назад, и так ни слова и не сказал. Зато, кажется, он от меня отвязался. Только вот чирикнуло уведомление электронной почты — что это? Жалоба от заказчика? Новый заказ? Только не это — я не знаю, что придумать, не знаю, как я раньше с этим справлялся!
Пересилив себя, я открыл письмо.
«Во избежание вырождения человечества по причине неравномерно и несправедливо распределённых социальных обязанностей, просим Вас явиться в Центр Социальной Адаптации для введения инструктажного гена специализации «Продавец подержанной техники».

Чистота!
Капнуть моющего средства на губку. Намылить грязную поверхность. Очистить влажной тряпкой. Протереть сухой. Капнуть моющего средства…
Дженни нравилось, когда её дом выглядит чище, чем родниковая вода. Когда девушка тщательно перемывала каждую комнатку у себя, она шла к соседям и предлагала помощь. Дженни не отказывали: она была мастером чистоты и уюта. Прополоскать тряпки, выжать – и снова за дело.
За крохотной Дженни, когда она ещё была эмбрионом, следили врачи-генетики. Девушка до сих пор искренне благодарна этим людям. Это врачи решились ввести ей экспериментальный ген, отвечающий за будущие пристрастия. Когда стало ясно, что её тело приняло изменения, всем младенцам стали добавлять или исправлять всё новые и новые гены. Это зависело и от требований государства, и от пожеланий родителей. Одному ребёнку было суждено стать хирургом – этот талант был действительно у него в крови. Другой чувствовал в своём сердце тягу к финансированию. Дженни была рождена для создания чистоты.
Прополоскать, выжать. Капнуть, намылить, очистить. Протереть.
Дженни с удовольствием осмотрела результаты своей работы. Оставалось вымыть пол в гостиной её соседки, и можно браться за новый дом.
— Ты не устала, милочка? – спросила хозяйка дома, миссис Уотсон. Дженни рассмеялась. Она совсем не верила, что можно уставать от дела, для которого ты создан. Миссис Уотсон этого не понимала. Она была из старого поколения. В ней мало что изменили генетически. Может, продлили молодость и чуть притупили нервные окончания – чтобы жить без лишних хлопот.
— Всё в порядке, мэм. Я скоро закончу.
— Ты просто умница, — миссис Уотсон одобряюще ей улыбнулась. – Продолжай, я немного поработаю в саду. Позови, когда будешь уходить – я оплачу твой труд.
— Спасибо!
Миссис Уотсон ушла, и Дженни снова впала в свой транс, где в центре всего мироздания вращалась губка с крохотной капелькой моющего средства. Прополоскать, выжать тряпку…
К полудню всё было готово. Девушка окликнула хозяйку дома, стягивая резиновые перчатки с ладоней. Потом опустилась на диван и блаженно прикрыла глаза, вдыхая запах лемонграсса от моющего средства.
— Это тебе, — раздался голос миссис Уотсон. Дженни вздрогнула и посмотрела на хозяйку. Медленно перевела взгляд вниз, на покрытый линолеумом пол.
Миссис Уотсон добродушно протягивала деньги, но девушка не торопилась их брать. Дженни побледнела и выглядела шокированной. Хозяйка дома неуверенно переспросила:
— Джен?..
Та медленно подняла взгляд.
— Дженнифер, что-то не так?
— Кажется, я забыла кое-что на кухне, мэм, — прошептала девушка. Она неторопливо встала, не отводя взгляда от пола гостиной. – Я сейчас…
«Странные какие-то эти генетически изменённые, — подумала миссис Уотсон, кладя плату для уборщицы на журнальный столик. – Может, они и полезнее стране и куда работоспособней. Но есть в них что-то… неправильное».
Она хотела сесть на диван, но не успела. Ощутив резкую боль в горле, миссис Уотсон закашлялась и рухнула на колени. Прежде чем её взгляд остекленел, а сердце перестало биться, она поняла, что же так шокировала юную Дженнифер. Миссис Уотсон не сняла свои старые ботинки для работы в саду, и на свежевымытом линолеуме остались мутные грязные разводы…
Дженни попыталась дышать медленнее и глубже, чтобы успокоиться. Она отложила в сторону острый кухонный нож и отошла от миссис Уотсон. Она не думала о том, хотелось ли миссис Уотсон сегодня умирать. Самое страшное — пол был снова испачкан. Дженни пару минут приходила в себя. Потом её лицо прояснилось. Она положила нож на столик и снова натянула резиновые перчатки.
Раз уж так вышло, она снова может полоскать-выжимать-мылить-чистить-протирать… Как же она любит свою работу!
По инструкции
Тормоза взвизгнули, и я почувствовал, что умею летать. Оказалось, что полёты – это больно. Я мешком с костями рухнул перед сбившим меня автомобилем, чувствуя, как сломанное ребро угрожающе уткнулось в лёгкое.
Хлопнула дверца машины. Раздались неторопливые шаги. Надо мной склонилась тень.
— Здравствуйте, — провозгласил её обладатель, — какой у вас номер?
— У меня тут… — я осторожно поднёс руки к животу, — фигово всё, в общем. Вызови врачей.
— Ваш номер, будьте добры, — продолжал мой мучитель. – Я – К513.
— «Скорую», говорю, зови…
— Я – К513, — настойчиво продолжал мужчина. – Согласно инструкции, контакт начинается с представления.
Инструкция… Этот господин не видит, что мне, кажется, нужна серьёзная медицинская помощь? Но он прав. Как бы больно мне ни было, я обязан следовать Инструкции. Я стиснул зубы и прошипел:
— С216. Рад контакту.
Мужчина лучезарно мне улыбнулся.
— Рад контакту! Я могу предложить вам свои услуги?
— К513, я очень… прошу, — мне приходилось говорить тихо. Каждое слово требовало глотка воздуха; каждый глоток воздуха заставлял ребро больнее впиваться в лёгкое. – Вызовите врачей. Здесь неподалёку…
— Нет, — спокойно ответил мужчина.
Я решил, что ослышался.
— Если у вас нет коммуникатора… Здесь недалеко есть госпиталь…
— Нет, — повторил К513. – В Инструкции не сказано ничего о том, что я должен вызывать «Скорую помощь».
Я резко выпрямился, пытаясь приподняться, но боль пронзила мой живот. Застонав, я снова лёг.
— Что вы сейчас… сказали?
— Каждый день все граждане Республики получают свою Инструкцию, — заученным тоном заговорил К513. А то я этого не знал! Я попытался промычать что-то протестующее, но он не слушал меня. – В Инструкции указано, какие функции каждый из нас обязан выполнять каждый день. Помимо этого перечислены вещи, которые мы можем делать по желанию. Всё остальное, не предписываемое Инструкцией, должно быть исключено из распорядка дня порядочного гражданина.
— Значит, вы… Вы не можете вызвать врачей?
— Не могу.
— И сами мне помощь не окажете?
— Нет.
— Тогда скажите, — я начал злиться, — скажите, а сбить меня на автомобиле – это было указано в вашей Инструкции?
Лицо К513 переменилось. Он замер на пару секунд, явно размышляя о случившемся. Потом мужчина – как настоящий порядочный гражданин Республики – торопливо вернулся за руль, закрыл дверь автомобиля и, лихорадочно выруливая, объехал меня и умчал прочь.
А как же я? А я остался лежать на обочине, покорно дожидаясь того, у кого могло быть прописано в Инструкции моё спасение. Ведь такие случаи должны быть предусмотрены? В моей личной Инструкции не было упомянуто, что я мог сам попытаться выбраться из этой передряги.
Смерть и его слабость
Смерть пришёл на рассвете.
— Ну? – спросил он у меня, пройдя на кухню, чтобы приготовить нам кофе. – Кто сегодня по списку?
Зевая, я достала свёрток с сегодняшней датой.
— На нашей территории – не так много. Трое людей, дюжина животных, включая грифона, двух собак и дракона… И один эльф.
Смерть довольно кивнул и, схватив яблоко со стола, смачно его надкусил.
— И кто будет первый?

Эльф по имени Ойливер просыпался в пять утра и отправлялся на тренировку. Ему мечталось стать величайшим воином своего племени и принести славу своей семье. Ойливер искусно владел тринадцатью видами оружия, двумя дюжинами заклинаний магии огня и камня, а также весьма изящно танцевал джигу. К сожалению, ни одно из этих весьма полезных умений не спасло эльфа, когда самец гремучей змеи, которого семья называла Шшайн О’Стэа, вцепился ему в левую ногу. Зато он успел отомстить: прежде чем упасть на землю, скорчившись в агонии, Ойливер достал длинный меч и воткнул Шшайну прямо в голову.

— Минус два, — я вычеркнула имена из манускрипта.
— Ну ты и козёл, — сообщил Ойливер змею.
— Шшам такой, — Шшайн показал ему язык и торопливо пополз вслед за Смертью, который нашёл нужный ключ в своей связке и отворил умершим дверь в перерождение.
— Жаль, что при жизни у змей и эльфов не было возможности общаться на одном языке, — вздохнул мой коллега. – Тогда нам бы пришлось выполнять вдвое меньше работы.

Урсул, изящный королевский грифон, был уже стар. Он знал, что долго не протянет. Единственное, что ему хотелось – в последний раз пролететь над землёй, поднявшись как можно выше в небеса. Старик не рассчитал свои силы и, взлетев метров на тридцать, вошёл в мёртвую петлю. Его сердце остановилось ещё в воздухе, а тело рухнуло, вызвав небольшое землетрясение в мире кротов.

— Как красиво я падал! – восхитился Урсул.
— Я бы сказал, сильно, — пробурчал недовольный крот – один из тех троих, которых придавил грифон.
— Поверьте, ваша смерть тоже стала элегантной. И всё благодаря мне! – пояснил птицелев.
— Если б он уже не откинул копыта, я бы ему глаза выцарапал, — обиженно сказала ещё одна жертва.
— Вас с таким настроением в новый лучший мир не пустят, — пригрозил им пальцем Смерть. – Фелия, ну-ка помоги господам с перерождением.
Я схватила в охапку всех кротов и швырнула их в открытую Смертью дверь. Грифон грациозно проследовал за ними – самостоятельно.

Эван, Питер и их подруга Лили решили провести прекрасный воскресный день на охоте. Парни взяли с собой двух охотничьих псов в надежде загнать лису или хотя бы зайца. Лили была в восторге – впервые в жизни она отправлялась на по-настоящему мужское дело, вопреки всем наветам своей матушки. Эван и Питер надеялись своей отвагой завоевать сердце милой девицы. Никто не предупреждал их, что в лесу водятся ещё и медведи.

— Что я с вами ещё раз куда-то пошла… — всхлипнула Лили.
Парни стояли, потупившись и пытаясь стереть кровавые пятна на рубахах.
— А чего вы вообще меня не послушались? – сказал один из псов. – Я же лаял, кричал вам…
— Ты всегда тявкаешь без повода, — огрызнулся второй. – Я вот тоже тебе не поверил.
— В следующей жизни буду идеальной женщиной, — вслух рассуждала Лили. – Никаких мужских забав. Только платья, готовка и танцы. Можно? – спросила она у меня.
Я пожала плечами.
— Не нам решать, — ответил Смерть. – Пошли, напарница, я хочу поскорее разобраться с остальными.
Проводив в долгий путь голубку, пойманную ястребом, троих котят, от которых избавились хозяева, и пегаса-самоубийцу, мы со Смертью наконец решили заняться драконом.
— Смотри, какой красавец, — шёпотом восхитился мой коллега, разглядывая ящера. У того была иссиня-чёрная чешуя и огромные крылья, с прожилками, как у летучей мыши.
— Я тебя слышу, — выдохнул дракон. – Покажись.
Смерть выглянул из-за валуна, за которым мы ждали гибели нашей жертвы.
— Хоть бы раз подумал, что делаешь, — вздохнула я и вышла следом за ним.
— Смерти! – удивлённо прорычал дракон. – По мою душу?
— Да, о могучий повелитель небес! – торжественно заявил мой напарник.
Я вздохнула и отвесила ему подзатыльник.
— Тебе пора, — сказала я дракону.
— Но я ещё не поужинал! – он показал тушу вепря, убитого им вчера. Я помню, как мы забирали душу этого зверя.
— Можешь приступать, — равнодушно заметила я, усаживаясь прямо на землю.
— А как я умру? – полюбопытствовал дракон, переводя взгляд на Смерть.
— Вы подавитесь костью, монсиньор, — выдал главную тайну мой коллега. Я хлопнула себя ладонью по лбу. А надо бы его было хлопнуть.
— А если я не съем этого вепря? – спросил ящер.
— Я бы на вашем месте так и сделал, — ответил Смерть. – И вообще, советую вам сейчас улететь с территории нашего округа за мои владения. Это даст вам ещё лишние полсотни лет жизни.
— Какого дьявола ты творишь? – зашипела я.
Смерть пожал плечами.
— Ты только посмотри, какой мощный зверь! Я слишком люблю драконов, что поделать.
— Нас уволят, — я пригрозила ему пальцем.
— Тогда я займусь разведением драконов, — Смерть расплылся в улыбке.
Я махнула рукой:
— Делай как знаешь. Отдуваться будешь сам.
— Так что мне делать? – переспросил ящер.
— Мы сейчас прикинемся, что вас не видели, — Смерть потёр ладони. – Снова спрячемся за камень… Но чтобы когда мы вышли – вас уже не было на нашей территории. Ясно?
Дракон кивнул.
— Если уйдёшь с этой работы, отправляйся севернее. Я останусь там, — сказал он моему напарнику. – И обещаю тебе подарить три яйца от моих самок.
— По рукам! – обрадовался Смерть.
Он демонстративно закрыл глаза и отвернулся. Ящер, бросив тушу вепря, поднялся в небо.
— Идиот ты, — сказала я коллеге. – Так драконы и вовсе страх потеряют.
— А чего вообще нас бояться? – удивился Смерть.
Сокровище
— Я, в общем, пришёл, — резюмировал рыцарь. Для пущей убедительности он даже потряс увесистым щитом и громко чихнул.
Дракон, кряхтя, опустил свои могучие головы и повернул каждую из них к незваному гостю.
— В общем, ты это… Защищайся! – неуверенно сказал рыцарь. Левая голова ящера с чешуёй золотистого оттенка поинтересовалась:
— Ты это сейчас кому из нас сказал?
Это была не та реакция, на которую рассчитывал наш герой.
— Ну, обоим, наверное. Кажется, да, — остатки рыцарской гордости скоропостижно канули в Лету. Но это отнюдь не помешало ему многозначительно помахать своим тяжёлым мечом. Правая голова дракона, которая находилась прямо перед представителем славной человеческой расы и отливала шафрановым оттенком, неторопливо потянулась вперёд и зубами выцепила жалкий прутик из рук рыцаря. Это был момент, когда наш герой впервые подумал о возможности побега.
— Невкусно, — констатировала шафрановая голова. – Ты весь из такого же железа или тебя можно съесть?
Рыцарю показалось, что в его желудке безжалостно трепещут дюжины летучих мышей.
— Я пошутил, — заметила правая голова. – Я сегодня на диете.
— А я вот нет, — заявила левая. – И поэтому тебе лучше сразу объяснить, что тебе от нас нужно. Пока ты будешь перевариваться, тебя никто слушать не будет.
Рыцарь подумал, что ему следовало зайти в отхожее место перед своим несостоявшимся подвигом.
-Ну? – требовательно сказала золотистая голова. – Чего ты хочешь?
— Сокровищ, — выпалил рыцарь, безудержно краснея. – И славы, — спохватившись, добавил он.
Шафрановая голова вздохнула.
— И поэтому нас надо отвлекать от насущных дел?
— Люди так мелочны, — грустно заметила другая голова.
— Забирай, в общем, — продолжала правая голова дракона.
В течении полных десяти секунд рыцарь пытался вернуть упавшую куда-то нижнюю челюсть и сообразить, что ему только что сказали.
— Забирать? – наконец уточнил он.
— Забирай, — сказала золотистая голова.
— Забирай, — подтвердила шафрановая.
— Забирать, — неуверенно повторил рыцарь.
И пошёл забирать золото. Он потом ещё подумал, что королю он об этом не скажет. И вообще больше не вернётся обратно в свою обыкновенную человеческую страну. Нет, сэр. Сбежит куда-нибудь подальше, отгрохает сказочный дворец и будет там жить долго и счастливо, пока глупые драконы, наконец, не поймут, что могли бы и съесть этого никчёмного человечишку. Пользы-то от него этому миру всё равно никакой.

Когда рыцарь, нагрузив боевого коня мешками с золотыми слитками, унёсся на нём прочь, шафрановый дракон обратился к своему брату:
— И зачем это людям?
— Понятия не имею, — честно ответил золотистый. – Хотя, мне кажется, человеческие существа меньше ценили бы своё «золото», если бы знали, что оно – всего лишь продукт нашего метаболизма.
И, фыркая от смеха, двуглавый дракон изящно взлетел в облака.