Клара Хафизова. Установление казахско-китайских отношений в новое время

Клара Хафизова

Установление казахско-китайских отношений в новое время

 

Первое посольство казахских ханств в Китай было направлено в 1757 году. Этому знаменательному событию в политической жизни казахов предшествовали драматические события трех лет.

Мощная кочевая империя Центральной Азии — Джунгарское ханство, раз­дираемая междоусобицами и дворцовыми переворотами, из последних сил боролась против маньчжуро-китайского нашествия. Выступления джунгарских феодалов были несогласованными, разновременными и кратковре­менными. Сопротивление вспыхивало то в одном районе страны, то в другом. Правители, возглавлявшие антицинское вооруженное сопротивле­ние, враждовали друг с другом, привлекали на свою сторону внешние силы, чтобы утвердиться на троне. Одни феодалы обращались за помощью к казахам, другие — к Цинской империи. Кроме того, все они рассчитывали на поддержку Тибета — религиозного центра ламаизма. Получив от сосе­дей военную помощь, претенденты на джунгарский престол основное уси­лие предпринимали против внутреннего своего врага. В 1755-1757 гг. в страну с севера вторгались казахские отряды, выступавшие на стороне своего союзника — очередного претендента на престол Амурсаны, а по прошествии года с юга хлынули маньчжуро-китайские войска с тем же Амурсаной во главе передового отряда. Междоусобица и вторжения чу­жеземных войск в Джунгарию и Восточный Туркестан продолжались в течение 1755-1757 гг. — всех трех лет агонии Джунгарского ханства.

Союзные Амурсане казахские отряды в 1754 г. достигли ставки хана Даваци в урочище Кульджа, где захватили амбары с продовольствием и разрушили два больших ламаистских храма: Храм с золотой крышей и Храм с серебряной крышей. Казахские отряды действовали также в вер­ховьях реки Иртыш и Черный Иртыш. Их продвижение было замечено в районе всех крупных переходов из Джунгарии в Казахстан: на Чаган-обо, озере Эбинур, по долинам рек Иртыш, Эмиль, Или, а также в Джунгарских воротах.

В то же время небольшая часть джунгарских и казахских феодалов, с запозданием осознав общую угрозу, стремилась забыть прежние распри и оказать вооруженное сопротивление войскам Цинской империи совмест­ными усилиями. Однако консолидация сил была затруднена не только между феодалами двух народов, но и между самими казахскими султанами и джунгарскими тайджи в силу их раздробленности.

Цинские войска при помощи Амурсаны и уйгуров разгромили Джун­гарское ханство и взяли в плен последнего хана джунгар — Даваци. Амурсана, до того лично участвовавший в разработке джунгарского похо­да и принимавший в кампании 1755 г. со своими подвластными самое активное участие, теперь выступил против Цинской империи. Основной причиной такого поступка были его несбывшиеся надежды при поддержке цинской династии утвердиться на ханском престоле. Он понял, что был лишь орудием в руках императора Цяньлуна (правил в 1736-1796 гг.).

Родовые кочевья джунгар племени хойт, князем которых был Aiiryp-сана, находились в районе Тарбагатая и Урджара. В Верхнем Приирты шье кочевья Амурсаны граничили с владениями казахов Среднего жуза. Благодаря своему соседству Амурсана установил прочные связи с крупными феодалами этого жуза: султанами Аблаем, Абулфаи-зом и другими известными казахскими родоправителями. Об этом свидетельствует тот факт, что в трудные периоды своей бурной жизни он трижды отступал со своими приближенными в Казахстан и всегда находил здесь поддержку для набегов на своих врагов в Джунгарии. Император Цяньлун считал, что изо всех его союзников, в целом составляющих «ничтожные силы» по сравнению с могущественной Цинской империей, наиболее сильными были казахи. Поэтому Военным Советом в стратегических планах усмирения джунгар и в политике во всем регионе Казахстану стало придавать­ся важное значение.

Летом 1756 г. военные действия перенеслись на территорию Казахстана. Маньчжуро-китайские войска вторглись в Казахстан в двух направлениях и должны были объединиться в районе рек Аягуз и Чар—Гурбан, притоков Иртыша. Амурсана в то время находился в ставке султана Аблая. По сведениям, полученным от пленных, ему была оказана военная помощь продовольствием, оружием. На его сторона кроме отрядов влиятельных султанов Аблая, сына хана Абулмамбета — Абулфаиза, выступали также отряды батыров Богенбая, Ходжа-мергена и других. До цинского императора доходили слухи, что Аблай породнился с Амурсаной, выдав за него замуж одну из своих дочерей, и что Аблай и Амурсана являются побратимами. В то же время немало других феодалов считало опасным оказывать поддержку Амурсане и втягивать Казахстан в конфликт с Цинской империей. Эти феодалы считали, что авантюризм Амурсаны принес неисчислимые бедствия джунгарам и что теперь он перевалил несчастья на голову казахов. Противники союза с Амурсаной обещали захватить джунгарского князя и передать его в руки пинского правительства. Возможно, этим объясняется тот факт, что весну и лето 1757 г. Аблай должен был строго охранять своего союзника под стражей. Султан опасался не только того, что того могут захватить и передать маньчжуро-китайским войскам свои казахи. Султану стало также известно, что за Амурсаной охотились цинские и российские лазутчики. Царское правительство направило своих людей в ставку Аблая, чтобы уговорить Амурсану податься в Россию, при его желании к родственным волжским калмыкам.

Всесторонняя поддержка Аблаем Амурсаны, роль казахского султана в антицинском движении привлекли к нему внимание правительств двух империй. Император Цяньлун также издал тайный приказ захватить в плен дерзкого казахского султана. Одной из причин разжалования в рядовые командующих Западным и Северным колоннами цтшских войск в казахстанском походе — генералов Хадахи и Дарданы было то, что они не справились с этой задачей. От имени Цяньлуна в Казахстан было направлено несколько писем с требованием выдать бунтовщика Амурсану, но ответ от казахского султана следовал лишь отрицательный. Аблай говорнл, что передать Амурсану в руки цинских властей не представляет труда, ибо тот подобен птице, забившейся в чащу леса. Но у кочевников не принято выдавать даже собаку, сбежавшую от хозяина. Как бы то ни было, несмотря на угрозы могущественного монарха, на вторжение два года подряд чужеземных войск, на осуждение некоторых представителей казахской верхушки, Аблай так и не выдал своего союзника. Только когда Амурсана, явно не без его согласия, бежал в Россию, Аблай пошел на переговоры с посланцами Цинской империи. К этому времени подвластные ему войска дали три крупных сражения маньчжуро-китайским войскам, в одном из кото­рых султан был ранен стрелой в бедро. При этом, для того чтобы задержать враждебное войско на подступах к Казахстану и снизить темпы его продвижения, казахи прибегали к хитрости, распространяя слухи о том, что Амурсана якобы захвачен ими и что его везут для передачи в руки цинских команди­ров. Этим маневром казахи усыпляли бдительность цинских полководцев, замедляли продвижение войск противника, предотвращали их наступление, выигрывали время для отступления с меньшими потерями.

Военный Совет, а также император пришли к мнению, что военные вторжения в Казахстан являют­ся неэффективными. Зачастую цинские войска оказывались в безлюдных районах, где им было «нечем поживиться». Аулы откочевывали в глубь страны, а войско прибегало к традиционным маневрам кочев­ников. Конница казахов внезапно атаковала противника и столь же стремительно исчезала в безбреж­ной степи. К тому же в тылу войск, в Монголии и Туве, вспыхнуло восстание монголов, урянхайцев и ‘ других народов Центральной Азии. В 1757 г. Цинами стали вынашиваться планы завоевания богатых городов Кашгарии, а также Яркендского ханства, бывшего в вассальной зависимости от джунгарских хунтайджи. Подавление восстания монголов, борьба против джунгар и планы завоевания Уйгуристана (Хойбу) требовали укрепления цинского войска. Для осуществления новых стратегических целей следовало заключить мир с казахами, добиться их помощи в деле завоевания Южного Притяньшанья. Казахов и киргизов следовало обратить в своих союзников, установить с ними торговые связи для получения их коней и другого скота для снабжения войска. Помимо всего прочего, военный конфликт с казахами привел к осложнению дипломатических отношений Цинской империи с царской Россией, в свою очередь, притязавшей на казахские земли. Не забудем, что к тому времени некоторые казахские правители, и среди них султан Аблай, выразили желание добровольно присоединиться к России. Поэтому царское правительство, не имея сил защитить своих подданных вооруженной рукой, выражало решительные протесты против действий цинской династии. Взирая с беспокойством на завоевания Цинской империи в Центральной Азии, Санкт-Петербург неоднократно выражал протест через свою Коллегию иностранных дел и сибирское начальство. Российская империя изъявляла готовность взять под свою защиту султана Аблая и весь Средний жуз, но могла реально осуществлять эту задачу лишь политическими средствами.

Уже в период подготовки второго казахстанского похода в начале 1757 г. император, Военный (Тайный совет князей при императоре), а также штаб цинских войск, дислоцированный в Джунгарии, обсуждали проблемы установления торговых связей с казахами. Уход Амурсаны из Казахстана тор использовал как удобный повод «не теряя лица» начать переговоры с казахами. Цяньлун решил снять с Аблая и с казахов вину за их враждебные действия, заключив, что те были коварно вовлечены разбойником и бунтовщиком Амурсаной в борьбу против Цинской империи.

Император Цяньлун был выдающимся стратегом, полководцем и дипломатом своего времени. Он предупреждал султана Аблая, что Амурсана сначала поддерживал своего сюзерена хана Даваци, а затем предал его, чтобы стать ханом самому. Он перешел на сторону Цинской империи, стал вассалом императо Цяньлуна, который всячески облагодетельствовал его, дважды титуловав князем первой степени (шуан циньван). Однако вместо благодарности взбунтовался и против него. Цяньлун был уверен сам и уверял казахов, что точно так же Амурсана непременно предал бы в будущем и их. Не будучи уверен в том, что Аблаю не была известна честолюбивая цель Амурсаны, Цяньлун приводил доказательства того, что тот после утверждения на троне планировал завоевать соседние казахские кочевья. Таким образом, император перевел проблему с казахами из области политики в область морали. Покорение Джунгарского ханства было представлено им как наказание Неба за неправедное поведение их правителей, затеявших братоубийственную междоусобную борьбу. Цинская дипломатия умело напомнила Аблаю и другим феодалам о прежних джунгаро-казахских войнах и других конфликтах между джунгарами и казахами.

 Особенно эффективными были туманные обещания со стороны Цинской империи, отвечающие жизненно важным интересам казахских правителей:

1) установление торгового обмена;

2) возможность рассмотрения вопроса о возвращении завоеванных когда-то джунгарами казахских земель и предоставления под зимовки некоторых опустевших джунгарских кочевий;

3) возможность обогатиться за счет бежавших от наказания цинской династии джунгар, беря их в плен и присваивая их скот и имущество;

4) захват пленных и добычу в будущем кашгарском походе.

Посольства Цинской империи к султану Аблаю. Инициатива установления отношений с казахскими феодалами исходила от цинского правительства. В ставку султана Аблая в течение 1755-757 гг. неоднократно направлялись офицеры привилегированной дворцовой гвардии (шивэй), лично докладывавшие императору и Военному совету о результатах поездки. Они выезжали из Пекина, прибы­вали в ставку маньчжуро-китайских войск в Джунгарии и далее выезжали разными путями в Казахстан. Большой вклад в установление торговых и посольских связей внесли офицеры дворцовой гвардии Иуньдэна, Дэшань, Нусань и др. Они являлись личными порученцами императора, доставляли грамоты императора и «растолковывали» их казахским правителям, везли ответные послания казахов либо со­провождали ко двору казахские посольства.

В 1755 г. впервые к казахам был направлен личный посланец императора шивэй Шуньдэна. Он был задержан на пути к казахам в ставке повстанческого отряда Амурсаны и привез последнее письмо тайджи с объяснениями причин его восстания и с заверениями, что султан Аблай является его верным союзником. Посольство казахов во главе с Амир-батыром прибыло в ставку генерала цинских войск Баньди в Джунгарии, когда тот уже отправил тайное сообщение Военному Совету о признаках бунтов-щических намерений Амурсаны и в растерянности ожидал ответа. Без приказа императора генерал не мог взять на себя смелости сообщить свои подозрения казахам, ни, тем более, арестовать Амурсану. Прибытие казахских послов, среди которых упоминается Амир-батыр, связало ему руки, и джунгарскому князю удалось скрыться. Пинское командование получило от казахских послов сведения и доложило императору о комплексе политических и экономических интересов, вовлекших их в джунгарские распри. Главными среди них были планы укрепления контроля над Ташкентом и возвращения своих юго-восточных земель на Тарбагатае.

Мы не знаем, кто из приближенных султана Аблая записан в китайских источниках под именем Амир-батыра. В русских источниках того периода также нет сведений о человеке с таким именем, скорее всего, оно не было личным именем, так могли называть предводителя казахских войск. А им в то время был султан Аблай. Чокан Валиханов также упоминал о том, что Аблай встречался с цинскими военачальниками в Джунгарии у озера Сайрам-нор. Подтверждения этого в источниках не обнаружено.

Летом 1757 г. в связи с тем, что главный предводитель джунгар Амурсана бежал в русскую крепость Семипалатинскую, казахские феодалы получили повод пойти на переговоры с цинскими отрядами, вторгнувшимися в Казахстан для его пленения и наказания Аблая. О том, как это проис­ходило и к каким результатам привело, мы имеем сведения китайских и русских источников. Обра­тимся к «Докладу заместителя командующего правого крыла, умиротворяющего пограничные окра­ины, Чжао Хоя об обстоятельствах подчинения казахов» (ЦПЧФЧ, 41, 18-22). Он датируется днем бинъу 7 месяца 22 года правления Цяньлун по лунному календарю (31 августа 1757 г. по солнечно­му календарю. Далее все даты сразу даются по солнечному календарю — К.Х.). В докладе Чжао Хоя говорится:

«Ваш покорнейший слуга, будучи в местности Сали в Тарбагатае, 27 июля 1757 получил донесение цаицзань дачэня Фу Дэ, который написал, что бэйла /князь второй степени/ Лобцзан Доржи и фудутун Айлунъа, преследуя разбойника Баяра /’сторонник Ачурсаны — К.Х./, достигли местно­сти Айдынсу. Здесь на нас внезапно напал отряд из 50 человек. Офицер дворцовой охраны Цичэбу Чжунцзюнь пал в сражении, разбойники также отступили. Через некоторое время вновь появился отряд из более 200 человек. Произошло несколько стычек. Только мы начали перебра­сывать на помощь отряды арьергарда, как появился отряд с бунчуками и выстроился в четыре колонны. Прислали людей сообщить о прекращении сражения. Они спросили, что за войско. Ответили, /что это -/ войска, прибывшие сюда для наказания джунгарского разбойника Баяра. Затем /от казахов были/ присланы люди, /которые/ заявили: «Мы являемся подвластными казаха Абулая, Абулай направил своего младшего брата Абулабисы /Абулфаиза/ напасть на джунгарские кочевья. При этом он приказал, что если мы встретим войско великого государства, тотчас бы предъявили письмо вашего генерала с его печатью, полученное нами в прошлом году, и заявили о нашей покорности. Мы атаковали вас в неведении, /что вы являетесь цинскими войсками.. А узнав/, тотчас отвели свои войска». /Фу Дэ просил/ передать Абулаю, чтобы он в течение пяти дней прибыл для встречи с цзянцзюнем. /’генералом/’ и цанцзанем /советником/’ и т. д.». 18 июля 1757 года Баяр /был/ уже захвачен /нами/ в плен. А теперь к нам в лагерь прибыли казахский демчи Хэтогуйдаму /Куттыкадам/ и другие, /которые/ заявили, / что они прибыли/ по поручению Абулфаиза просить прощения и подарили от его имени двух коней. / Абулфаиз/ передал, /что они/ не смели бы скрестить копья /с войсками великого государ­ства/. Только из-за того, что разбойник Амурсана в прошлом году бежал к нам, великое государ­ство послало войска для его преследования. Наш народ не знал об этом, считая, что войска прибыли, чтобы покарать Аблая за его вину перед великим императором. Это ввергло кочевья в смятение. Аблай хотел захватить Амурсану и передать его вам и просить мира. /Однако тот/ заподозрил неладное и скрылся, угнав лошадей.

Ныне нам стало известно, что ойраты разгромлены. Воспользовавшись этим, хотели захватить их имущество. Не ожидали сразиться с великими войсками, что нанесло урон обеим сторонам. Специально посылаю своих людей преподнести двух коней, чтобы заслужить прощение. Посколь­ку Амурсана бежал в наши пределы, непременно схватим его и передадим вам. Если цзянцзюнь, цанцзань дачэнь направят своих людей к Аблаю, тот обязательно пришлет приближенных просить простить его вину. К тому же, он может прислать для помощи свой отряд, чтобы установить с вами торговый обмен.

Мы расспрашивали /посланцев Абулфаиза/ несколько раз и каждый раз получали вышесказан­ные ответы. Похоже, /что/ слова и поступки /’казахов/’ являются искренними. Затем я напра­вил с этими казахскими посланцами отряд из 11 человек во главе с цаньлинем Далику на встречу с Аблаем» /Циньдин пиндин чжуньгзэр фанлюэ — Стратегические планы умиротворения джун­гар. Основные записи. Далее ЦИЧФЧ. Гл.41, л. ПЧФЧ, 19-21/.

 В этом документе мы видим интерпретацию событий, переданных цинским полководцем Чжао Хоем. Абулфаиз говорил от имени Аблая и передавал его согласие установить обмен товарами, а также пленными, либо их передачу за выкуп. Для доказательства своих полномочий он предъявил цинским командирам одно из писем с печатью командующего Чжао Хоя, датированное 1756 годом, которое было

отправлено Аблаю /’ПЧФЧ, 41, 18 об./.

Совершенно очевидно, что часть казахских феодалов, среди них дом хана Абулмамбета, осознала факт полного поражения джунгар и коренное изменение ситуации в Центральной Азии в связи с этим событием. Однако нет данных о том, какой выход из состояния войны с Цинской империей видел в то лето Аблай-султан.

Об этом мы можем судить на основании донесения второго посольства Чжао Хоя во главе с Эркешара, которое прибыло в Баян-аул в августе-сентябре того же года. Скорее всего, Аблай был еще не готов к мирным переговорам. Однако продолжаем перевод донесения Чжао Хоя:

 «/Я/приказал Далику / сказать Аблаю/: «Небесная династия изначально не имела никаких конфликтов с казахами. Амурсаиа поднял бунт /и/ бежал в ваши земли, а вы по своему неразумию / поддержали его и оказали нам/ вооруженное сопротивление. Поэтому / в прошлом году был/ предпринят карательный поход. Наши генералы хотели провести /в Казахстане прошлую/ зиму, чтобы весной этого года продолжить поход, / дабы наказать вас/. Однако великий император проявил милосердие и, полагая, что длительное пребывание /чужеземных/ войск принесет вашим кочевьям беспокойство, отозвал войска. Одновременно, он посылал /к вам/ приказы схватить и выдать бунтовщика.

Теперь вы изъявили желание покориться нам. Великий император непременно должен пожало­вать вам титулы и должности, возможно, он даже разрешит торговый обмен. Однако бунтовщик Амурсана все еще находится на вашей территории, безусловно, следует схватить его и передать в наши руки. В противном случае наши войска, наступающие в трех направлениях в карательном походе против джунгар, должны будут вторгнуться в ваши земли».

7 числа 6 луны /7 июля 1757г./Далику достиг реки Аягуз, где он встретился с Аблаем и передал ему мои слова. Аблай вначале сказал, что ему нужно посоветоваться с братьями /т.е. с ханом Абулмамбетом и правителями других жузов — К.Х./. На это ему настойчиво было указано о приближении /нашего/ войска к /его/ кочевьям и нежелательности для него оття­гивания решения вопроса. Аблай тогда сказал: «Я являюсь правителем, должен самостоятельно принимать решения. Со времен моих прадедов мы не пользовались благодеяниями великого императора Китая. Ныне хочу всех казахов привести к покорности, быть вечно его слугой». Затем он написал письмо, передал в подарок четырех коней и направил на аудиенцию свое посольство из семи человек во главе с Хэнцзигэром. Также он послал своих слуг для ухода за копями, переданными в подарок /Вашим покорным/ слугам. Они 10 числа /25 июля 1757г./ прибыли в ставку Фу Дэ. /Тот.-‘ настаивал на личной встрече с Аблаем. /Казахские/ послы сказали: «Аблай уже отправился в инспекционную поездку по кочевьям. Если желаете ознако­миться с положением всех казахов, то просим направить большого чиновника, который может вместе с Аблаем /объехать/ и выяснить /’желаемое/’».

Слуга /Чжао Хой/ 13 числа /28 июля 1757г. / прибыл в ставку Фу Дэ, успокоил / казахских/ послов, /решил отправить их в Китай/ и поручил Далику и другим сопровождать их до Пекина /Там же, 20/.

Из этого отрывка донесения генерала Чжао Хоя видно, что цинское командование добивалось приезда самого Аблая в их ставку и что оно не достигло этой цели.

 

Султан ограничился общими словами о покорности, которые, кстати сказать, написаны в духе, прннятом в китайском делопроизводстве. Именно в таких выражениях предписывалось в Китае готовить послания иноземных правителей до их представления императору. Аблай был готов начать переговоры г китайской стороной, но только с официальными посланцами императора. Однако он всячески уклонял­ся ехать лично в ставку цинского командования, а тем более в Китай, для подтверждения этой самой юкорности. Итак, Аблай направил свое посольство в связи с приглашением императора, в ответ на иодарки цинских полководцев по обычаю, принятому в то время среди правителей, отправил в подарок коней. Слово «дань» здесь нигде не упоминается. Главного его посла звали Хэнцзигэр (Канжигер, или Канжегир? — К.Х.). Нам ничего не известно о его социальном статусе. Обычно казахские правители вправляли посольства во главе со своими ближайшими родственниками: дядьями, родными и двоюродными братьями, племянниками, сыновьями и другими султанами. Скорее всего, Канжигер был человеком незнатного происхождения, хотя и приближенным Аблая. Назначение незнатного человека послом могло быть вызвано тем, что султан или не планировал посылать его в Китай, либо выбрал того специально, что является показателем его осторожности или неискренности. Естественно также, что он все еще не доверял цинскому правительству и не стремился придавать своему посольству большой пышности.

Однако, вернемся к донесению Чжао Хоя:

«/Мною/ также направлены /в ставку Аблая/ тайджи /т.е. князь-чингисвд/ Эрке-Шара. офицер гвардии /шивэй/ Нусань и другие. Передал им куски шелка в подарок Лблаю и велел ехать с посланцами Аблая, /возвращавшимися от меня к своему султану/. /Ваш слуга/ вновь подробно объяснил послам жестокие последствия /укрывательства/’, приказал схватить и вы­дать смутьяна Амурсану. Я наставлял Эрке-Шару при встрече с Аблаем сказать ему, /что/ он может доказать свою преданность /нам/, выдав бунтовщика Амурсану. Что касается выяснения всех казахских родов и племен, то чтобы приехали только /представители/ тех, кто искренно желает нам подчиниться. Не следует применять насилия к ним. Если он заведет речь о торговом обмене, то сказать ему, /что/ в военном лагере нет торговцев. Следует прежде получить приказ о месте проведения торговли, определить время обмена, чтобы пригласить торговцев. Если Аблай выразит желание вторгнуться в джунгарские кочевья, сказать ему, /что/ нельзя нарушать грани­цы, ни в коем случае /чтобы не смел/ ослушаться.

/Ваш глупый,’ слуга считает, /что если/ казахи уважают добродетель и мощь /императора/, искренно желают подчиниться /ему/ и если разбойник Амурсана по-прежнему находится в их кочевьях, они должны непременно схватить его и передать нам.

Почтительно перевели, переписали и посылаем письмо Аблая, написанное натоте (на монгольском языке — К.Х.), о чем спешно докладываем».

На этом заканчивается донесение Чжао Хоя. Его содержание показывает, что цинские генералы до конца не были уверены в том, что Аблай выдаст в их руки своего побратима и союзника. Более того, переговоры Фу Дэ с казахским посольством по этой причине зашли в тупик. Позиция Чжао Хоя заключалась в том, чтобы отправить казахское посольство в Пекин, несмотря на то что официальные переговоры о перемирии еще не были завершены. Чжао Хой показал себя более: дипломатом, чем Фу Дэ, который собирался настаивать на немедленной выдаче казахами злейшего врага цинскон династии Амурсаны. Мы видим также, что от Аблая отдельно прибыли посланцы как в ставку Чжао Хоя, так и Фу Дэ. Посланцы к Фу Дэ были отправлены в Пекин, а посланцы к Чжао Хою возвратились вместе с ними в кочевья султана Аблая. Такая комбинация свидетельствует также о том, что цинские генералы не были до конца уверены в безопасности посольства Эрке-Шары, поэтому оно выехало к Аблаю в сопровожде­нии казахов.

Доклад Чжао Хоя был положен на стол императору Цяньлуну. В ответ последовал высочайший указ ознакомить с ним соответствующие министерства и ведомства. Как обычно, велено перевести грамоту Аблая о выражении покорности на маньчжурский и китайский языки. При этом дворцовая канцелярия также приложила руку к редакции грамоты казахского султана, чтобы она полностью соот­ветствовала форме таких посланий согласно дворцового этикета. Вот как стала выглядеть грамота в окончательном варианте (примечание автора: мои поиски оригинала этой грамоты Аблая в Первом историческом архиве КНР не увенчались успехом), включенная в китайские дворцовые анналы:

«Маленький казахский хан Аблай почтительно докладывает великому китайскому императору пред его высочайшие очи. Со времен предков ‘Вашего покорного/ слуги Ешиму /Есим/ -хана и Янцзир /Джахангр/ — хана мы не удостаивались высочайших наставлений. Ныне с благоговением получили высочайший указ, милостиво направленный в далекую окраину. /Ваш покорный/ слуга со своими подвластными безгранично рады /этому/, прониклись благодарнос­тью за высочайшие милости. Слуга Аблая желает вместе со всем казахским народом подчиниться блестящей цивилизации, стать вечными слугами великого китайского государства. Падаю ниц перед мудростью и прозорливостью великого императора, направляю посольство в составе 7 / своих.,’ старшин, а всего 11 человек, преподнести /мою/ грамоту. Почтительно желаю здрав­ствовать десять тысяч лет. При том для доказательства своей почтительности приготовил в дар /императору/ четырех коней. Покорнейшее прошение» /ПЧФЧ, 41,21-22/.

О казахском посольстве, обстоятельствах, предшествовавших установлению посольских связей, по­чти тотчас стало известно и русским властям Восточной Сибири:

«…из бывшего контайшинском /титул джунгарского правителя — хунтайджи, речь идет о джун-гарском походе — К.Х/ походе их китайского войска из двадцати тысяч нынешней осени в китайскую границу возвратилось под командою Уй-занжуна /имя искажено до неузнаваемости, занжун — цзяньцзюнь, т.е. генерал. — К.Х./ только тысяча шестьсот и оной де Уй-занжун контайшинских людей мужеска полу всех побил, а жен детей без остатку в полон взял. В Казачью орду оной Уй-занжун с лехким исправным своим войском за Амурсаною для поимки ево ходил и с Казачьей ордою два раза бои чинил, причем с обоих сторон немалой равномерной урон был / сколко числом, того не знает/. После же того, из Казачьей орды знатных тринадцать человек пришло на пограничной китайской Барк}’ль-город и едут в Пекин к богдыхану»,

докладывал селенгинский комендант бригадир В.В.Якоби сибирскому губернатору Ф.И.Соймонову Г октября 1757 г. (Орфография старая. См. Цинская империя и казахские ханства. 4.1. Алма-Ата. С.

142-143. Далее сокращенно — ЦИКХ 1). Здесь мы видим расхождение в численности членов посолъ-гва. Мы знаем из китайских документов, что в Пекин прибыло 11 казахов. Остальные двое членов осольства, должно быть, повезли китайское посольство тзо главе с Эрке-Шара из ставки Чжао Хоя в

БаянАул.

Более существенными являются сведения о подарках казахских правителей, предназначенных цинскому императору. В грамоте Аблая и в рапорте Чжао Хоя речь идет лишь о четырех конях. Комендант

же Селенпшска пишет:

«…едут в Пекин к богдыхану с покорностью и подарками, которой по их обыкновению состоит в верблюдах, лошадях, в собаках и в протчем, и с товару, токмо всех званием до девяти и каждого звания по девяти ж, а все белые, и притом с такою прозбого, что незнаючи при двух случаях побили китайского войска немалое число, а напред сего никакой ссоры не имели и по оным случаям в ссору приходили через Амурсану …» (Там же. Л. 448).

 

По установившейся традиции на Востоке подарок из девятки, а тем более белого сакрального цвета, выражал покорность местного правителя и просьбу к победителю оставить его на троне после понесенного им военного поражения. Почему же нет никаких записей в китайских источниках о символических подарках казахов — девять девяток — цинскому императору? Не мог же комендант Селенгинска выдумать такое? Ответ, возможно, кроется в том, что документы составлены лишь на маньчжурском языке и находились в архиве Илийского генерал-губернатора, который утерян.

Требует объяснения и упоминание о двух казахских ханах Есиме и Джахангире в первом письме, переданном в Китай. Эту фразу можно понять двояко: и как то, что Аблай, происходящий из казахского ханского рода, ничего не слышал об отношениях с Китаем с начала XVII века, т.е. почти в течение столетия. Eмy, как представителю правящего дома, это должно было быть известно хотя бы по семейным преданиям и генеалогиям (шежире). С другой стороны, эту же фразу можно попять как восстановление Аблаем отношений с Китаем, прервавшихся более века назад. В любом случае конкретных фактов, подтверждающих связи Есим-хана и Джахангир-хана с Китаем, пока не обнаружено. Если е обратиться к фактам биографии этих двух правителей, то такая возможность не исключается.

Отношения Есима и Джахангирас Китаем, как и в середине XVIII века, несомненно, обусловлены политическими факторами и могли быть связаны с их отношениями с Восточным Туркестаном и Дасунгарским ханством. Обратимся к фактам биографии этих двух ханов.

Ишим (Есим-хан) был сыном Шигай-хана и единоутробным братом Таввакула (Тауке-султана). Казахским ханом он был избран в обход прямых потомков Шигая, а в момент избрания на ханство в 598 г. он являлся правителем -вали, уали/ Ташкента. Что немаловажно, он был также главой много­ного войска казахов, сосредоточенного в вилайете Туркестан. Его жизнь прошла в борьбе за владение Ташкентом и упрочение своей власти в Туркестане и Сайраме. Есим-хан почти на 12 лет потерял власть и большую часть этого времени, приблизительно 1618-1624 гг., провел среди калмыков, а затем в Восточном Туркестане. Как и большинство казахских ханов, он имел брачные союзы с домами соседних государств. Одной из его жен была дочь монгола Абд-ар-Рахим-хана, а другой — дочь калмыцкого хана Хо-Урлюка. Вновь власть он обрел к концу своей жизни в 1628 г. Интересно, что в этот период на короткое время правителем Кашгара был назначен сын Турсун-хана, главного соперника Есим-хана (Султанов Т.И. Правители первого казахского государства. 1470-1718. Алматы. 1993. С.85-86. 91). Таким образом, политическая деятельность Есим-хана была достаточно обширной и охватывала большую часть Центральной Азии. В поле этой деятельности мог находиться и Китай.

Хорошо известно, что Есим-хан участвовал в создании Уложения, названного как «Древняя дорога хана Есима (Eciм ханнын ecкi жолы). Факты его биографии и содержание «Жеты жаргы» показывают, то он хорошо знал как обычное право казахов, так и уложения соседних народов, в особенности монгольские: «Яса» Чингисхана и «Их цааз» — памятник монгольского феодального права XVII века, оздание «Старых законов Есим-хана», предшествовавших «Жеты Жаргы», способствовало укрепле-ю государственности казахского ханства и расширению его внешнеполитической деятельности.

Многое из жизни Есим-хана напоминает нам жизнь хана Аблая, нз 12 жен которого 6 были ойраткп годна из жен — дочерью кашгарского аристократа. Аблай также воевал с джунгарами, жил некоторое время в плену у них. Он также стремился овладеть Ташкентом, для чего использовал адресованную ему грамоту императора Цяньлуна, якобы поддерживавшего его в этом намерении.

Другим казахским правителем, упомянутым в первом письме Аблая Цяньлуну, был Джахангир / Джангир, Янгир/. Джахангир /? -1680/ сын вышеупомянутого хана Есима. В 1635 г. он попал в плен черным калмыкам во время сражения на востоке Казахстана. Через некоторое время он был осво-ожден / выкуплен -? / из плена. Он поддерживал посольские связи с монголом Абдаллахом и продол­жал борьбу с джунгарами (Т.И. Султанов. Правители первого казахского ханства… С. 94).

Джахангир известен тем, что с небольшим отрядом одержал в 1643 г. в одном из сражений одержал победу над полчищами ойратов (Международные отношения в Центральной Азии. Далее — МОЦА. М. 1989.С. 103-104). Это обстоятельство обрастало легендами, подвиги предков вдохновляли молодого Аблая в его сражениях с врагами казахских ханств. Сфера деятельности Джахангира была направлена на Восток, что могло предусматривать установление отношений с Китаем, который в XVII веке видел главную угрозу своей безопасности в Джунгарском ханстве.

Деятельность Есим-хана и Джахангир-хана простиралась от Иртыша до Волги и от Кашгара до Ташкента. Их связывали отношения с монголами, ойратами, волжскими калмыками /торгоутами/, что подтверждается мусульманскими, монгольскими и русскими источниками. Очевидно, в семейных преда­ниях дома Аблая, которые до нас не дошли, но были известны Аблаю, сохранились сведения о каких-то отношениях его предков или стремлении установить отношения с китайским государством. Поэтому он счел необходимым упомянуть об этом в своем первом послании к Щньлуну.

Казахское посольство в Китае. Первое посольство султана Аблая состояло из 11 человек, четверо из которых были слугами. Оно двинулось в путь в конце июля 1757 г. Маршрут посольства из долины реки Аягуз по территории Казахстана, должно быть, проходил до современного Вахты, далее в Баркуль и через Алашань во Внутренней Монголии. Минуя Пекин, оно было доставлено в Жэхэ — священную землю монголов, «подаренную» маньчжурской династии, где находилась летняя резиденция маньчжурских императоров Горная деревушка /Бишу шаньчжуан/ в заповеднике Му-лань вэйчан. Здесь была создана обстановка, не скованная дворцовым этикетом, более отвечающая потребностям кочевников, которыми были предки правящего императора. Император Цяньлун еще не утерял уважения к традициям предков. В огромном заповеднике Мулань вэйчан с конца 17 века проводилась облавная охота, грандиозные масштабы которой были для мира того времени уникальными. Поздним летом и осенью 1757 г. сюда по этапам доставлялись знатные джунгарские пленники Баяр и др. /ПЧФЧ, 43,8/, командиры Северного и Западного пути цинских войск Хадаха /ПЧФЧ, 43, 3/ и Дардана /ПЧФЧ, 42,35/, руководившие казахстанским походом 1757 г., Чэнгун-Чжабу и Чжао Хой — командующие войсками джунгарских походов 1756 и 1757 гг., непосредственно участво­вавшие также в казахстанском походе. Здесь награждали отличившихся, вершился суд над провинив­шимися, «бунтовщиков» казнили, генералов, разжаловав в рядовые, отправляли в ссылку. Здесь строи­лись и обсуждались стратегические планы умиротворения джунгар и уйгуров, а также других народов Центральной Азии. В перерыве между делами устраивались облавные охоты, приемы, другие развлече: ния с участием гостей. Здесь цинское правительство обсуждало проблемы привлечения к своим грандиозным военным акциям в Центральной Азии крупных феодалов стран региона, способы их подкупа.

Запись в дворцовой хронике от 18 октября 1757 г. гласит о том, что у прохода /через Великую стену — ? / Бухуту коу на пути в Жэхэ казахские послы вручили грамоту императору:

«Послы казаха Аблая Хэнцзигэр, Умуртай, Дулэн, Аланьчжа, послы младшего брата Аблая Абулфа-иза Танаси, Байкенай удостоились аудиенции в Бухуту коу и поднесли грамоту императору. / Высочайше велено /им/ подняться на помост для аудиенции. Хэнцзигэр и все остальные совершили /положенный/ церемониал /приветствия/. /Повелитель/ тепло расспрашивал их, затем был пожалован обед в походных условиях» .ПЧФЧ, 43, 21/.

Таким образом, император приветствовал казахских послов еще до их прибытия на место назначения в Мулань вэйчан. Такого почета мало кто удостаивался. Это должно было благоприятно сказаться на настроении казахских послов, логично ожидавших наказания за поддержку Амурсаны. Как выяснилось в ходе допросов, именно в октябре Амурсана, за которым охотились цинские отряды, также находился в Казахстане. Укрывательство его было делом чрезвычайно опасным. Заметим, что после его побега в Семипататинск император Цяньлун грозил войной России, а после смерти российское правительство под давлением цинской династии вынуждено было передать для освидетельствования его кости.

На следующий день после первого приема последовал императорский указ о том, чтобы Хэнцзигер и другие казахские послы присоединились к свите императора и следовали с кортежом до заповедника / ПЧФЧ, 43,23/.

В главном своде материалов династии Цнн, хранящихся в недоступном для всех императорском архиве, также сохранились записи об этих приемах. Они даны несколько в другой редакции, но под теми же датами от 18, 19и22 октября 1755 г. (См. Дай Цин Гаоцзун Чуньхуанди шилу. 546, боб., Юоб. и 11 об. Далее — ДГЧШЛ). Здесь записано, что наряду с казахами, на банкеты и аудиенции были приглашены также монгольские князья, члены свиты императора, цинские полководцы и другие участники охоты. По случаю счастливого возвращения в Ашэнцзинь 24 октября 1757 г. был дан обед свите, монгольским ванам, гунам и тайджи, а также казахским послам (ДГЧШЛ, 547. 1). 27 октября казахи любовались сигнатьными огнями, этим древним способом оповещения о приближении врагов к Великой стене. При приближении врага на специально сооруженных на определенном расстоянии возвышениях от границы до Стены, земляных и прочих башнях — этих своеобразных маяках — зажигались костры. Остатки этих насыпей сохранились и сегодня. Возможно, послы любовались также и красочными фейерверками, кото­рыми всегда славился Китай.

В Жэхэ казахи принимали участие в большой облавной охоте вместе с монгольскими князьями, а затем в трапезе на лоне природы, где жарились туши оленей, птиц и другой добытой дичи. По обычаю, принятому при дворах восточных правителей, состоялись состязания в пении, декламации стихов и сочинений-экспромтов. Император Цяньлун увлекался стихами и был, пожалуй, самым плодовн-ым поэтом своего времени. На приемах он дарил каллиграфически написанные стихи, посвященные ваменательным событиям в истории международных отношений Китая, достопримечательностям стран, откуда приезжали послы. Так, у него есть поэтические описания экзотических фруктов, которыми славились Кашгар, Турфан и Хами: гранат, виноград, дыни. Он воспевал большие и маленькие восточные клинки, кувшины, блюда и бокалы, производимые в Самарканде и Герате. Имеются у него и стихи, посвященные казахским коням. Точнее, стихотворение было о скакунах древнего среднеазиатского государства Давань, который цинские историки первоначально ошибочно принимали за древнее государство предков казахов. Одно стихотворение семисловное /ци янь ши/, а другое пятисловное /у янь ши/’, написано 16 числа 8 месяца по лунному календарю. Эта дата приходится на 23 сентября 1757г.

Первое стихотворение

«Казахские послы прибыли, велел сопровождать меня в облавной охоте. При этом выяснилось, что они издревле проживают за пределами Великой стены. Примчались через заставы в далекую Небесную империю на свет цивилизации. Не знают китайского летоисчисления. Проживают на расстоянии 20 тысяч ли от Чанъани. Застенные получают большое наслаждение от охоты. Объездили Горную деревушку плечом к плечу, размышляли… Их кочевое государство славится небесными конями. Кто же напишет историю наших отношений с ними?»

 

В этом стихотворении упоминаются небесные кони, для получения которых две тысячи лет тому назад Империя Хань установила отношения со странами Центральной Азии. Стихотворение свидетельтвует о том, что Цяньлун тщательно готовился к встрече с послами неведомой до того страны, велел собрать для него все. что было написано в китайских анналах об отношениях с государствами на их территории в прошлом и хотел видеть продолжение этой истории до дней его правления. Император маньчжурской династии желал, чтобы его считали продолжателем политики ханьской династии в Цент-ральной Азии, восстановившем здесь влияние китайского государства.

Второе стихотворение

«Посвящение казахскому Одинокому дереву.

Одинокое дерево подобно круглому колесу. С древности является святыней. Под его тенью могут разместиться 200 всадников. Говорят, оно прожило 8 тысяч весен. Кто мог видеть, как его посадили? Расспрашивал об этой чудо-тени. Является редкой растительностью на северной окра­ине земли. Подобно чуду сюньфан, о котором писали даосы /на западе государства Лянь в X веке/».

 

К стихотворению имеется комментарий китайских филологов, который передаю вкратце ниже: На северо-западной окраине на казахской земле растет Одинокое дерево. У него имеется пять сросшихся стволов /с корнями/. Тень от него так широка, что под ней могут разместиться 200 всадников. Казахи называют его «Олие гэкча модо». Олие — это название реки. Гэкча модо означает «одинокое дерево». Так называли это дерево торгоуты. Дерево растет у истоков реки, о нем все слышали. Император расспрашивал о нем послов, те отвечали: «Чего только на этом свете не бывает. Возможно, есть и такое дерево». Однако сами не видели его, лишь слышали о нем. Император и другие расспрашивали, как может расти такое чудо? Дерево является святыней казахов, подобно «обо» у монголов. Поэтому на название дерева наложено табу, его просто называют Одиноким деревом».

Послы Среднего жуза не слышали об этом дереве. Скорее всего, это дерево было платаном, дающим раскидистую тень. Платаны росли на территории Семиречья, а также на юге Казахстана. Таджики, узбеки, казахи наделяли такие одинокие величественные деревья, как бы вершинами упирающи­мися в небо, волшебными свойствами. Точно так же монголы, маньчжуры поклонялись таким деревьям, вешая на них различные ленты и другие вещи для исполнения желаний.

Были и другие развлечения на территории летней резиденции, но здесь прежде обсуждались и решались сложные политические задачи.

Маньчжурские императоры переняли от монгольских ханов и императоров монгольской династии Юань, правившей в Китае /1279-1368/ , обычай подношений сакральной девятки. Эта церемония обыч­но проходила на территории заповедника Мулань вэйчан. После завершения охоты император устраи­вал в лагере Чжансаньин, раскинутом в восточной части заповедника, или в лагере Амухуланьту в его западной части официальную трапезу, на которой угощал почетных гостей: монгольских ванов, гунов, офицеров и других знатных представителей. На этом приеме от имени императора князьям, послам выдавались подарки: лакомства, шелка, хлопчатобумажные ткани, слитки серебра. Правитель хошуна от имени всех монгольских и других гостей устраивал ответный обед, который сопровождался народными играми: конными скачками, джигитовкой, вольной борьбой, представлением с выученными охотничьими собаками, ловчими птицами, а также народными танцами и песнями. По завершении развлечений и совершался ритуал преподнесения белой девятки: верблюдов, коней, других животных и птиц белой масти, а также вещей белого цвета. Генерал Чжао Хой был членом императорской семьи, безусловно, неоднократно участвовал в таких празднествах и хорошо знал подоплеку церемониала «белой девятки». Он мог рассказать о них казахам, побывавшим в его лагере. Казахам-чингизидам также не был чужд обычай подношений девятками в виде свадебного подарка, куна или аипа, предусмотренных сводом законов «Жеты Жаргы». Поэтому не было ничего удивительного в том, что послы Аблая везли с собой девять видов подарков, каждый из которых, в свою очередь, также числом составлял цифру девять. Их кони, а также выученные для охоты на зверя собаки могли участвовать в соревнованиях и охоте вместе. Казахи приглашались на все мероприятия вместе с представителями монгольской аристократии, которые формировали отряды для цинских походов, снабжали их конями, а также отвечали за работу почтовых станций от Кобдо и Баркуля до ставки действующих армий.

После достаточно долгого пребывания в летней резиденции Хэнцзигэр выразил желание увидеть Пекин, в связи с чем отправка в обратный путь послов была отложена. И на этот раз они ехали верхом вместе со свитой императора, возвращавшегося в столицу. В Пекине казахским послам был оказан новый торжественный прием, преподнесены новые подарки, даны обеды, кроме того, они участвовали в охоте, на этот раз в Южном парке Наньюань /Указ императора от 15 ноября 1757 г — ПЧФЧ, 44, 25. В императорском послании к казахам, датированном 17 ноября 1757 г., даются сведения не только о пребывании первого казахского посольства /ПЧФЧ, 44, 27 об. — 29 об./. Это — важный документ об установлении двусторонних отношений, здесь показана политическая установка цинского правительства в отношении казахов. Наконец, здесь содержится ценнейшее сведение, дающее возможность определить цель посольства и главный предмет озабоченности казахов. Этот документ по-разному толкуется уче­ными, поэтому не помешает привести его перевод полностью:

«22 год правления Цяньлун, 10 месяц, день цзяцзы /17 ноября 1757 года/. Высочайшая грамота, пожалованная казаху Аблаю. Получивший Мандат Неба император жалует грамоту казахскому хану Аблаю, Абулфаизу. Присланные вами послы Хэнцзигэр, Танаси, Атахай, Умуртай, Дулэн, Аланьчжа, Бакэнай /удостоились/ аудиенции в Жэхэ. Мы /император/7 милостиво пожаловали банкеты / в их честь/. Намеревались уже, подержав их /некоторое время/ в своей свите, отправить в обратный путь. Однако Хэнцзигэр и другие ваши послы выразили желание посетить столицу, поэтому они прибыли с нашим эскортом в Пекин. Повторно пожаловали банкет и подарки. Мы считаем, что Аблай относится к разряду далеко проживающих /от нас/ внешних вассалов. (См. К.Хафизова. Китайская дипломатия в Центральной Азии. — Алматы, 1995). Если пожало­вать /Вам/ титулы и должности подобно внутренним /монгольским вассалам/’ чжасак, то вы будете связаны службой. Поэтому спокойно живите по своим старым законам, каждый /в от­дельности/ на своих /родовых/ кочевьях. Только не затевайте беспорядки. Если вы будете присылать послов, мы /император/ не будем скупиться на подарки. Ваши послы говорили, /что/ Тарбагатай относится к вашим старым кочевьям и просили пода­рить /эту землю/. Эта земля покорена нами недавно, она является обширной, и нам не жалко. Однако вы подчинились недавно и еще не успели проявить усердие. Если сейчас пожаловать ее вам, это будет нарушением целостности государства / принципов управления государством/. Ваши души также пока еще не пребывают в спокойствии. Если бы вы действительно взяли в плен и передали в наши руки Амурсану, тогда, естественно, можно было бы подарить /Тарбагатай /’. Когда вы отправляли своих послов, наша армия сплошным потоком продвигалась вперед, поэтому /гости/’ прибыли по Западному пути /через Северное Притяньшанье — К.Х./. Сейчас с наступлением зимы войска выводятся. А в дальней дороге нельзя пренебрегать вопросами безо­пасности, поэтом}’, боясь, чтобы не были потеряны переданные вам подарки и другие вещи, специ­ально посылаем отряд солоиов и монголов под командованием саньши дачэня Хэшици Батура, а также офицеров императорской гвардии Фуспра, Мулуньбао для охраны ваших послов на пути к Иртышу и через Тарбагатай к Гурбан ~ Чару. Среди подарков имеются / комплекты / одежды Аблаю и Абулфанзу, которые полагаются каждому из них /по степени знатности и авторитета -К.Х./. Надеемся, получите /все полностью,/  после благополучного возвращения /ваших/ послов. Кроме того, пожаловано положенное количество одежды вашим 7 послам. Еще имеются товары, приобретенные ими и сопровождавшими их лицами в ходе торгового обмена /по пути в Китай и в Китае/. Всего же сделано подарков на 1000 ляпов серебра, да будет это известно вам! (Примечание: 1 лян составлял в то время 0,37 г серебра).

Если и далее будете столь искренними, само собой разумеется, и дальше будете получать щедрые подарки. Будьте безгранично счастливы! Специальное повеление» (ПЧФЧ, 44, 27 об. — 29 об.).

 

Как видим, посольство Аблая встретило весьма благоприятный прием в Китае, однако одна из главных задач посольства — возвращение кочевий на Тарбагатае — не была решена.

Посольство Китая во главе с Эрке-Шара, находившееся в Баян-Ауле, почти в то время, что и казахс­кое посольство в Китае, заключило с Аблаем мир и договор о торговом обмене. Сохранились отрывки донесения Эрке-Шары, дающие представление о том, что цинское правительство все еще было озабочено вопросом о поимке и наказании Амурсаны. Его главной стратегической задачей оставалось стремление разобщить союз казахских и джунгарских феодалов, направленный против Цинской империи.

«22 год правления Цяньлун, 10 месяц, день бининь /19 ноября 1757 г./. Доклад заместителя командующего правого крыла войск, устанавливающих границу Чжао Хоя, о казахских делах и пленении сообщника разбойника Улэмуци.

Чжао Хой доложил: Как сообщили Эрке-Шара, Нусань и другие, они 1 числа 7 месяца /15 августа 1757 г./ вступили в казахские земли. Встретили /на своем пути/ казахского старшину но имени Долотэбай. /Тот / сообщил /о нас/ Аблаю. 22 числа /5 сентября 1757 г./ Аблай встретился с нами, сидя на коленях, расспрашивал о священном здоровье /императора/. Я сказал Аблаю: «Вы выразили покорность nameNry великому императору, /что его/ очень обрадовало. Если ваши старшины и другие правители желают получить от мудрейшего уделы и другие инвеституры власти, нужно составить их списки. Я передам их /двору/.

Аблай подробно рассказал об обстоятельствах бегства Амурсаны из окружения. / Мы/ отвечали, /что,/ не взяв в плен бунтовщика Амурсану, наши генералы никак не смогут вывести войска из /казахских пределов/. Аблай просил, чтобы генералы прислали ему письмо, в котором бы написа­ли причины /того, почему/ он со своим отрядом должен помогать в поимке. Мы отвечали: «Вы уже долгое время не можете захватить в плен /Амурсану/ и выдать /его/ нам, /поэтому,/’ хотели послать наши войска и помочь вам, /но/ боялись переполошить ваши кочевья. Поэтому /решили/7 предварительно оповестить вас».

Аблай обещал еще раз встретиться с нами через день /7 сентября/. В назначенный день Аблай заверял, что Амурсаны действительно нет в их кочевьях. Он просил, чтобы император присвоил титулы и звания. Договорились продолжить переговоры на следующий день /8 сентября/. На следующий день Аблай прислал человека сказать нам, что он нездоров. После этого /не могли / «встретиться с ним более 10 дней. Тогда мы стали навещать и расспрашивать его прибли­женных. /Были/ разговоры /о том, что/’ Аблай связан с Амурсаной клятвой, поэтому ему неудобно выдавать его.

9 числа 8 месяца /21 сентября 1757г./ поехали к Аблаю. Аблай клялся детьми и братьями, /’что Амурсаны у него нет/. Поэтому спросили, почему он не схватил и не выдал нам сторонника бунтовщика хаданьского зайсана Улэмуци? Аблай отвечал: «Я слышал, он находится в кочевьях Ходжабергена /Ходжа-мергена/, уже отправил к нему своих людей захватить /Улэмуци/. После этого встречались с Аблаем /ежедневно/ около 10 дней. Писали списки старшин и других правителей трех родоплеменных объединений /казахов/ Орту юсы, Ула юсы и Цици юсы /Орта, Улы и Kiши жузов — К.Х./ .

Аблай также просил при встрече передать генералам, что особенно тронут желанием милостивей­шего великого императора не менять их образ правления. Спросил, когда мы отправимся в обратный путь. Отвечали, /что/ об этом можем сообщить только после того, как схватим Амурсану.

Аблай также сказал, /что/ ходят слухи о бегстве Амурсаны в Россию и /что/ он отправил своих людей разузнать /об этом/.

Затем Эрке-Шара докладывал о просьбе Аблая открыть торговлю в местности Уруигу для обмена коней на /китайские/ товары. Отвечали, что путь туда не близкий, торговцам будет неудобно. Договорились в 7 месяце будущего года /приходится приблизительно на август 1758 г. — К.Х../ открыть торговый обмен в Элиньхабиргэ в Улумуци /урочище Урумчи — К.Х./. Слуга посчитал, /что поскольку/ Амурсана бежал в Россию, Эрке-Шаре нет необходимости далее оставаться у казахов. Прошу дать приказ о выводе наших войск.

Что касается Урумчи, то здесь планируем создать военные поселения, /поэтому/ очень важно установление торгового обмена с казахами.

Слуга Чжао Хой намерен 10 числа 9 месяца /22 октября 1757 г./ двинуться в обратный поход в направлении Бороталы и Бургасутай для соединения с войсками Чэнгун-чжабу. Дождался прибытия казахов со сторонником бунтовщика Улэмуци, выяснил, /что он/ является преступни­ком, оказывавшим разбойнику Амурсане помощь с самого начала до конца, отправил конвой принять его /от казахов/ и доставить в Пекин. 14 числа /26 октября 1757 г./ отправил обратно казахских послов, /доставивших Улэмуци/ и тронулся в путь.

Доклад подан на августейшее рассмотрение. Последовала высочайшая /резолюция/ «Ознако­мился».

 

В день получения донесения Чжао Хоя был издан указ императора об отмене карательного похода в связи с наступлением зимы и о соединении правого и левого крыла маньчжуро-китайских войск для пребывания на зимних квартирах. В указе говорится, что Чжао Хой выступил в обратный поход, дождавшись возвращения казахских послов из Китая, а также тайджи Эрке-Шары и шивэя Нусаня из ставки Аблая.

Казахское посольство выехало в Китай вместе с войском правого крыла маньчжуро-китайских войск, пунктом назначения которого была Боротала. Отсюда оно могло быть доставлено отрядом до Баркуля — главного штаба подготовки джунгарского похода 1757 г., между Баркулем и урочищем Кульджа действовала сеть почтовых и военных станций. Далее посольство могло следовать через территорию Внутренней Монголии до Жэхэ.

Возвращалось посольство другим маршрутом, так как на западе готовился новый поход, многие районы Джунгарии были охвачены вооруженным сопротивлением. Император издал специальный указ по этому поводу от 16 октября 1757 г.:

«Последовало еще одно Высочайшее повеление. Казахские послы прибыли /в Китай/ по Север­ному пути /по маршруту Северной колонны китайских войск — К.Х./. Если отправить их по Западному пути, то как раз в настоящее время выводим наши войска оттуда. Опасаемся, это будет пренебрежением /безопасностью послов/. Приказываю /провожать/ их до Улясутая, через горные переходы Сулаби и Улакэцин, далее от Иртыша до Тарбагатая, затем к Гурбан-Чару, а оттуда до их кочевий. Отряды сопровождения /под командой/ саныпи дачэня Хэшици, офице­ров гвардии Фусилэ, Мулуньбао составить из сотни солонов и сотни ойратов, которые должны уничтожать махчшюв /примечание автора: разбойников — монгольский язык/ , встречающихся по этому маршруту. Можно направить указ Чэнгун-Чжабу, чтобы он приказал сановникам, дисло­цированным в Кобдо, заранее направить отряд солонов и подготовиться к их прибытию. Прика­зываем Хэшици, согласно установленным правилам, снабдить отряд ойратов /жалованьем / лянами серебра, конями, верблюдами и одеждой» (ДГЧШЛ, 545, 3 об. — 4).

Отряд препровождения, состоящий приблизительно из 500 человек, доставил казахское посольство до границ их кочевий и оставался здесь продолжительное время, вылавливая ойратов, стремившихся найти спасение в Казахстане или России. Командующий войсками на Сибирских линиях бригадир Фрауендорф получил об этом сведения:

«…у бывших для препровождения киргизских послов китайского войска пятьсот человек. При ноенах Хочючи и Тангулы вышедшей в российское подданство в Семипалатную крепость в

тысяче кибитках торгоуцкой ноен Шерен многих побил, а других в полон побрал в том числе и они с протчими взяты были в полон. А протчих до пятидесяти человек ограбя отпустил в китайское войско» (МОЦА 2, с. 115).

Выяснилось также, что казахские послы не возвратили гужевой скот, занятый ими у китайцев для иоставки приобретенных товаров. Все это осложнило отношения казахов с Цинской империей Однако cia еще одна важная причина, повлиявшая на ход казахско-китайских отношений, — позиция Российской империи и ее интересы в Центральной Азии.

Отношения Аблая с Цинской империей и Россия. Вторжение маньчжуро-китайских войск в Казахстан, предпринятое с целью поимки ойратского вождя за освобождение страны и наказания казахских феодалов, оказавших ему помощь, застало царское правительство врасплох. Сибирские власти вначале приняли это войско за «мунгальское», что не удивительно, так как передовые отряды этих войск были монгольскими и командирами их также были монголы. Сибирские командиры докладывали об оживленном движении казахских кочевников в сторону иртышских линий, однако, это первоначально не связывалось с Цинской империей. Когда же Коллегия иностранных дел удостоверилась в том, что [вершено нападение на Аблая, принявшего формально российское подданство в 1733 г., оно хотело получить сведения из первых уст. В кочевья султана стали посылаться люди под видом купцов, а также под различными благовидными поводами переводчики /толмачи/, казаки, а также доверенные лица. Наконец, было направлено письмо Аблаю с просьбой разъяснить ситуацию. В ответном письме, переданном в Оренбург через его доверенных людей, Аблай писал губернатору И.И.Неплюеву:

«…писание ваше, с переводчиком Леонтьем Прасоловым посланное, я получи;!, которым изволили требовать от меня о миру нашем с китайцами письменного уведомления. По чему и ответствую, что я с оными мир в первых числах июня месяца при урочище, называемом Айгуз и Айтансык, учинил, где их, китайцов, было человек тысящ с шездесят, которые располагались в трех местах, в урочи­щах, зовомых Куйманграк, Кузыманграк да Джийнкуль, причем со обоих сторон положили, чтобы при местечке, нарицаемом Иран-Каберга, нам с ними и торг производить такой же, каков и в Оренбурге бывает, с чем я и к его величеству богдыхану китайскому тринадцать человек из людей моих отправил. Итако ныне, как китайцы объявляют, да и мы сведомы, калмыцкая орда вся уже раззоренна… » (Казахско-русские отношения в XVI — XVIII вв. Алма-Ата. 1961. С. 648. Далее-КРО).

В то же время он требовал возвратить ему ойратов, бежавших из казахского плена в российские пределы. Россия, при условии принятия этими ойратами православия, отправляла их к родственным волжским калмыкам. Для того, чтобы привлечь казахов, цинский император поощрял захват казахами джунгаров в плеи, требуя за большой выкуп возвращать лишь вождей антицинского движения.

Захват пленных и скота занимал немалое место в жизни кочевников и являлся стимулом для их участия в походах. Аблай требовал от российских пограничных властей возвращения ему угнанных животных, дерзко добавив:

«А понеже помянутые лошади наши, яко безеловесной скот, к восприятию той веры невозможный суть, того ради прошу вас пожаловать приказать оных к нам возвратить».

Во втором своем письме И.И.Неплюеву Аблай пишет о китайском посольстве, которое заверяло его, что китайский император

«его величество изволит, дабы я был ему яко сын и, утвердя мир, пребывал с ордою моею в тишине, яко от единого отца произшедшия дети…» (Там же. С. 648-649).

Мы видим, что в своей дипломатии цинский император опирался на доктрину происхождения маньчжурских и казахских ханов от одного «предка» — Чиигиз-хана, а также на этническое родство. Аблай в доверительной беседе с русским переводчиком Матвеем Араповым, специально встретившимся с ним по поручению оренбургских властей, рассказал многое, о чем был составлен подробный отчет в Санкт-Петербург.

«Об оной ево в китайскую сторону преданности, и сам он, Аблай, наконец, ему Арапову, открылся, токмо с таким изъяснением, якобы он все то делал поневоле, будучи в малолюдстве окружен со всех сторон от китайского войска, бес чего де из рук их избавиться ему было никак невозможно, а от России де он никогда не отстанет» (АВПРИ, фонд 122/1. Киргиз-кайсацкие дела, 1758, № 4, л. 200. Далее-ККД). Матвей Арапов писал:

«…помянутой Аблай-салтан в прошлом годе китайскому хану подлинно себя подданным объявил, и обязался, написав с собою реэстр самых лутчих людей человек до шестидесят, в который реэстр якобы и Нурали-хана сам собою внес, однакож присяги в том не дал…» (Там же. С. 200).

 

Тем не менее в 1758 г. Аблай откочевал на зимовку ближе к русским линиям. Сыновья хана Младшего жуза Абулхаира посменно содержались в качестве аманатов. Император Цяньлун считал естественным, что казахи имеют хорошие отношения с Россией. Поэтому он наказывал своим послам не придавать большого значения заявлениям о русском подданстве казахов (ДГЧШЛ, 555, 16). Царское правительство выразило протест в связи с военными действиями Цинской империи в отношении подвла­стных ей народов. Этот дипломатический демарш отвечал интересам Аблая, уменьшил давление на него со стороны Цинской империи. В 1758 г. он стал готовить посольство во главе с султаном Жолбарысом, чтобы отправить его в Санкт-Петербург. А посольства Аблая 1758-1760 гг. на расспросы императора стали уверять в Пекине, что они являются подданными России. В 1761 г. по возвращении из Санкт-Петербурга Жолбарыс был уже в Пекине. Точно так же в столицах обеих империй выполнял поручения Аблая и султан Урус.

Из действий Аблая в 1758 г. видно, что он стал склоняться к прагматической политике соблюдения политического баланса между двумя державами. Это был единственный для него выход в создавшейся ситуации. На этот путь султан пришел под давлением внешних обстоятельств, которые, в итоге, оберну­лись в его пользу. Политика балансирования предоставила ему огромные преимущества перед другими казахскими правителями, привела его к власти.

Цинская империя простила ему участие в войне на стороне джунгар. Император Цяньлун, назвав его ханом всех казахов и ведя с ним переговоры как с всеказахским правителем, выразил ему свою поддержку, которая могла пригодиться Аблаю после смерти хана Абулмамбета. Благодаря этой поддер­жке власть Аблая распространилась на Семиречье, на территорию Старшего жуза, где его сыновья Адиль, Суюк-султаны получили впоследствии уделы.

Он установил более тесные, чем прежде, торговые отношения с двумя соседними державами. Избранная им линия поведения позволяла ему сохранять фактическую независимость на протяжении всей его жизни. Политика Аблая объективно способствовала укреплению статуса казахского ханства и его экономическому развитию.

Список сокращений

АВПРИ — Архив внешней политики Российской империи Министерства иностранных дел Российс­кой Федерации.

ККД — фонд 122/ 1 Киргиз-Кайсацкие дела Архива внешней политики Российской империи.

КРО — Казахско-русские отношения в XVI — XVIII веках. Сборник документов и материалов. Алма-Ата, 1961.

ДГЧШЛ — Дайцин Гаоцзун Чуньхуанди шилу /Правдивые записи Правления Высокого предка чистейшего императора/. Токио, 1937.

МОЦА — Международные отношения в Центральной Азии. XVI1-XV1II вв. Документы и материа­лы. Книга 2. М., 1989.

ЦИКХ — Цинская империя и казахские ханства. Вторая половина XVIII — первая четверть XIX в. Часть 1. Алма-Ата, 1989.

ЦПЧФЧ — Циньдин пиндин чжуньгээр фанлгое. Чжэнбянь. /Стратегические планы умиротворе­ния джунгар. Основные записи/. Без места издания. 1771.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *