Сергей Кибальник. Казахский Лермонтов  Хайдеггероского  Образца. (О поэзии Ауэзхана Кодара)

Мне уже как-то приходилось писать о катулловском начале в поэзии Ауэзхана Кодара. Действительно  неистребимая витальность и острая публицистичность его «Римских мотивов», в которых пламенный эротизм любовных стихов Катулла к Лесбии соединен с дерзостью его сатирических эпиграмм, во многом напоминает поэзию веронского гения.[1] За два столетия подражаний Катуллу на русском языке никто еще не додумался до такой гремучей смеси.  [2] Однако есть у поэта Ауэзхана Кодара и русский предок, имя которого то и дело приходит на ум, когда читаешь то проникнутую острым, почти романтическим сознанием несовершенства бытия и недостижимости идеала лирическую медитацию поэта, то звенящие гневом страстные его филиппики в адрес духовно глухих современников. Это Михаил Лермонтов.

Кажется, почти все самые лучшие стихотворения Кодара в той или иной мере навеяны Лермонтовым. Так, например, в стихотворении «Чокан в Петербурге» на примере судьбы классика казахской литературы Чокана Валиханова поэт мучительно размышляет о парадоксальным образом не только соединяющей, но и разъединяющей бикультурности пишущего по-русски казахского писателя:

                        В родах корчится старый наш мир.
                        Но за что наказанье мне это:
                        Для казахов я дерзкий кафир,
                        А для русских – дикарь в эполетах?! –

И здесь в стихотворении вдруг не так уж неожиданно вырисовывается, по-видимому, тень Лермонтова:

                        И все туже сжимается круг.
                        Меня любят лишь горные кручи.
                        «Все ничто перед вечностью, друг» —
                        Утешает опальный поручик. [3]

Разумеется, утешать таким образом мог кто угодно: настолько расхожий характер имеет эта фраза. Но кто из русских поэтов XIX века с большим правом, чем Лермонтов, мог бы претендовать на роль «опального поручика»?

Экзистенциальное отчуждение поэта от окружающего мира в стихотворениях Кодара опирается как на вехи на лермонтовские слова. Так, в известном стихотворении, в котором поэт сопоставляет свой уход от мира с некогда совершенным путешествием средневекового арабского ученого, имя которого носит Казахский национальный университет:

                        Так некий принц покинул свой дворец,

Так Фараби уехал из Отрара… —

в самом начале не случайно звучит хрестоматийное лермонтовское слово «маскарад»:

                        Вот город мой, где мне никто не рад,
                        Где душу тешить некогда и нечем.
                        Людей и зданий пестрый маскарад
                        Меня уже не лечит, не калечит. [4]

(«Вот город мой, где мне никто не рад»)

Экзистенциально-романтические основы кодаровского «отчуждения» отчетливо заявлены с первых строк другого стихотворения:

                        Со всеми знаясь, но ни с кем
                        Не зная ладу, мира,
                        Пройду по жизни налегке
                        Транзитным пассажиром.
                        <…>

                        И на Арал потом махну,
                        И ерничать не смея,
                        Пройдусь по высохшему дну
                        Как по своей душе я. [5]

(«Со всеми знаясь, ни ни с кем…»)

Зато иногда голос поэта поднимается до обличения. Так, стихотворение «Вечер памяти – 93», в котором Кодар «хочет смутить веселость» тех, кто присвоил себе право духовного преемничества по отношению к подлинному поэту, пронизано интонациями хрестоматийного лермонтовского стихотворения «Смерть поэта»:

                        Так кто здесь хозяин? Сколь можно терпеть самозванцев,
                        Привыкших кормиться, свисая с чужого плеча.
                        К чему этот вечер, чему эти все реверансы,
                        Когда не изжит в этом зале синдром палача?

 
                        Когда до сих пор мы, поэты, должны извиняться
                        За то, что иные и мысли у нас об ином.
                        Дельцы от культуры здесь держат нас за иностранцев,
                        Без комплексов всяких присвоив наш жребий и дом.
 

                        Магжан презирал лжеэлитные группы и кодлы;
                        Магжан обманулся, когда в них поверить хотел.
                        Они, как убили его беззастенчиво подло,
                        Так ныне хотят возродить для палаческих дел. [6]

Читая это стихотворение, вспоминаются знакомые всем нам со школьных лет строки:

                        Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один как прежде… и убит!

                        <…>
                        Не вы ль сперва так злобно гнали
                        Его свободный, смелый дар
                        И для потехи раздували
                        Чуть затаившийся пожар?
                         <…>

А вы, надменные потомки

                        Известной подлостью прославленных отцов,
                        Пятою рабскою поправшие обломки
                        Игрою счастия обиженных родов!
                        Вы, жадною толпой стоящие у трона,
                        Свободы, Гения и Славы палачи!.. [7]

Больше того, местами у поэта звучат почти что «громы негодования, гроза духа, оскорбленного позором общества», «исполинская энергия благородного негодования и глубокой грусти», как определял лермонтовское стихотворение «Дума» Белинский: [8]

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
 <…>
Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.
 

 Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад. [9]

«Железный стих, облитый горечью и злостью», который Лермонтову то и дело хотелось бросить в «образы бездушные людей, приличьем стянутые маски», рождал в поэте XIX века острую тоску по идеалу, которую он обретает в своем детстве:

                          И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, — памятью к недавней старине
                        Лечу я вольной, вольной птицей;
И вижу я себя ребенком; и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
                                    И сад с разрушенной теплицей;

 
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
                        Вдали туманы над полями.
В аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и желтые листы
                                   Шумят под робкими шагами. [10]
(«1 января»)
Совершенно таким же образом Кодар как бы припадает к живым источникам родных ему мест, где он провел свое детство, черпая силы в простой мудрости земляков и обращаясь к заветным преданиям казахского народа:

                        О, могила Коркута, о, память моя,
                        Где найду я забвенье с тобою.
 

                        Буду слушать домбры леденящий мотив,
                        От прадедовской скорби добрея.
                        Этой болью сердечной я, видимо, жив.
                        Отчего ж средь живых я мертвею?

 
                        Проскачу по степи на бесплотном коне,
                        Погружаясь в ночную пучину.
                        Лишь простили б светло неприкаянность мне
                        Те, кому называюсь я сыном.[11]

(«Я приеду домой, в джусалинскую степь»)
Отметим попутно мифологический подтекст этих строк, в которых обыгрывается мотив поисков бессмертия легендарным тюркским поэтом-песенником и композитором IX века, который, если верить преданиям, был почти земляком Кодара.  [12]

При этом в последних двух строфах, очевидно, отозвались также и лермонтовская «Родина»:

                        Но я люблю — за что, не знаю сам —
                         Ее степей холодное молчанье,
                        Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;
Проселочным путем люблю скакать в телеге
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень. [13]

и, возможно, рубцовское стихотворение «Я буду скакать по следам задремавшей отчизны»:

                        Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племен!

Как прежде скакали на голос удачи капризный,

Я буду скакать по следам миновавших времен… [14]

И вот, наконец, чисто лермонтовское стихотворение – только написанное Лермонтовым XXI века –  в котором поэтически претворились и «Выхожу один я на дорогу» и, может быть, также и лермонтовский «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана»):

                        Сон смежает мне ресницы все сильней, сильней,
                        Обольщает меня явно старый плут Морфей.
                        Вот на веки он уселся, вот скользнул мне в грудь,
                        Как теперь его мне вынуть и назад вернуть?
                        Засыпаю осыпаясь, тая, как сугроб,
                        Где вы, где вы, мои губы, нос, глаза и лоб?
                        Оставляя разум, память и теряя плоть,
                        Уплываю в расслабленье, негу и тепло.
                        Уплываю, уплываю в медленный поток,
                        Я там словно ирреальность, дышащий комок.
                        Вне души там и вне тела, вне нутра вещей,
                        Обоняю я без носа, слышу без ушей.
                        Там так чисто ощущенье, так душа добра,
                        Там нет «завтра», нет «сегодня», не было «вчера».
                        Там все это в одночасье, все живет в одном,
                        Что нам видится здесь небом, предстает там дном.
                        Там за гранью прикасанья, за изнанкой дня,
                        Засыпая, сплю без сна я, не буди меня. [15]
(«Сон смежает мне ресницы все сильней, сильней»)
Очевидно, Кодару удалось осуществить то шиллеровское «желание лучшего мира», которое у Лермонтова приняло столь странную форму – желания не смерти, а неполного присутствия в этом мире, которое освобождает человека от того, что Пушкин назвал «жизни мышья беготня»: [16]                                                   3

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
4

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;
5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Темный дуб склонялся и шумел. [17]

Приведенные параллели отнюдь не попытка представить Ауэзхана Кодара эдаким «ученым поэтом», поэтом-неоклассиком, которого вдохновляют только произведения классической русской и мировой поэзии. Его стихи остро современны и представляют собой плоть от плоти казахской земли и казахского общества.  Поэт ощущает себя «сюрреальным кирпичиком Абая» («Письмо в никуда») и грустно наблюдает, что

Теперь в позоре некрофил,
И с Авелем не в ссоре Каин.
Цветы руин растут сквозь ил,
И сквозь компьютер прорастают.

(«Цветы руин»)
Настоящий этюд – это своего рода мое признание в любви к поэзии Ауэзхана Кодара. А приведенные сопоставления только повод перечитать многие его стихи и лишний раз продемонстрировать, что русская классическая поэзия все еще сохраняет незыблемое значение как неисчерпаемый кладезь вдохновения и для современных, причем не только русских,  поэтов. И что настоящий поэт находит «свое» повсюду.

[1] Ауэзхан Кодар.  Римские мотивы. Послесловие С.А.Кибальника // http://www.newruslit.ru/modernwords/northbush/kodar/Kodar-Roman-Afterword.pdf

[2] Кибальник С.А. Катулл в русской поэзии XYIII – первой половины XIX века // Античная поэзия в России. XYIII – первая половина XIX века. Очерки. СПб., 2012. С. 11 – 42.

[3] Кодар А. Цветы руин. Алматы, 2004. С. 11.

[4] Там же. С. 17.

[5] Кодар А. Цветы руин. С. 47.

[6] Там же. С. 21.

[7] Лермонтов М.Ю.  Собр. соч.: В 4 т. Л., 1941. Т. 1. С. 372-373.

[8] Белинский В.Г. Стихотворения Лермонтова // Белинский В.Г. Полн. собр. соч. М.; Л., 1955. Т. 11. С. 111.

[9] Там же. С. 400.

[10] Там же. С. 424.

[11] Кодар А. Цветы руин. С. 41.

[12] См.: Валиханов Ч. Собр. соч. Алма-Ата, 1961. Т. 1. С. 111.

[13] Лермонтов М.Ю. Собр. соч. Т. 1. С. 460.

[14] Рубцов Н. Стихотворения. М., 2011. С. 111.

[15] Кодар А. Цветы руин. С. 77.

[16] Пушкин А.С. Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977. Т. 2. С. 111.

[17] Лермонтов М.Ю.  Собр. соч. Т. 1. С. 488.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *